День Победы. На крови

Сцена
Москва, 15.05.2014
Официальные и неофициальные вооруженные формирования на Украине даже в праздники не смогли удержаться от кровопролития. 2 мая в Одессе, 9 мая в Мариуполе, 11 мая в Красноармейске и Славянске погибли по меньшей мере десятки людей, в том числе мирных граждан. В результате референдум о самостоятельности Донецкой республики прошел с невиданным на местных голосованиях энтузиазмом — это уже не плебисцит, а борьба добра со злом. Но у этой войны нет линии фронта, а на гражданской войне нет ангелов. Украинское государство, распадаясь, оставляет вместо собственной монополии на насилие озлобленные группы боевиков, самозванцев и просто мародеров

Фото: Zacharie Scheurer/ NurPhoto/Corbis/All Over Press

Одесса: «Каин, где твой брат?!»

Такого Дня Победы в Одессе еще не было. Пустые, почти безлюдные улицы. Тишина. Хозяйка частной гостиницы эконом-класса говорит, что даже не стала переходить на летние цены, все равно жильцов почти нет. В частном секторе та же беда. Анна Аркадьевна, вузовский преподаватель английского, сдает комнаты по сто гривен в сутки.

— С 1905 года в мирное время никогда в Одессе не было столкновений. Ни-ког-да! — Анна Аркадьевна расширяет небрежно накрашенные глаза. — Здесь 130 национальностей! И что, у вас там в Москве все поддерживают этот ужас? — она вскидывает голову. — Он все хочет вернуть, все, что было при Советском Союзе. Абхазию, Крым, Приднестровье. Но он не может вернуть Приднестровье, не захватив Одессу!

Власти запугивали людей информацией, что 9 мая возможен «прорыв пророссийских боевиков со стороны Приднестровья». Все кто мог вывезли семьи на выходные. Да и в будни, говорят, в школу ходит меньше половины детей. Праздничные мероприятия отменены. Из официальной части оставлено только возложение цветов к Памятнику неизвестному матросу.

Площадь вокруг обелиска гудит. Воздух пахнет сиренью. Люди несут и несут цветы. Под обелиском стоят два пожилых человека. Один держит флаг с портретом Сталина. Другой упирает пластиковое древко красного флага в грудь и говорит без остановки. К древку георгиевской ленточкой примотан букетик гвоздик. Вместе они  образуют пожилой почетный караул.

— Не бойтесь, защищайте своих детей! Иначе будущего у них не-бу-дет! — говорит второй, в черном берете с выбивающимися из-под него седыми прядями, в поношенном плаще. Люди подходят к обелиску возложить цветы и застывают: он ловко забрасывает в них крючки своих слов. Слушают, вежливо выпутываются и уходят.

— Украина будет единой. Но фе-де-ра-тив-ной. Все структуры, которые обслуживают олигархов, упразднить! — объясняет грядущее мироустройство советский офицер Владимир Петрович. — Оставить райсовет — и его исполнительный комитет! Горсовет — и его исполнительный комитет! — ему приятно произносить эти слова, для него они звучат музыкально. Этот пожилой человек, страдавший от распада Союза, переживает краткий миг расцвета своих надежд — ему кажется, что историю можно развернуть вспять.

— Дедушка! — кричит ему пузатый мужчина из толпы.

— Да?

— Хватит, хватит рассказывать… маразм свой старческий!

— А если вам не нравится, — не теряется дед, — не слушайте. Не слушайте! Поняли, да?

У подножия обелиска старенький ветеран принимает цветы от людей, благодарит, отворачивается и кладет их к Памятнику неизвестному матросу. Спина согнута, медали звенят на груди. Люди обнимают его, что-то ему говорят. А он только кивает: плохо слышит. Говорит, что его зовут Саша Сайфутдинов.

— Призвали из Башкирии в сорок четвертом. В военное училище в город Баку. Там восемь месяцев проучился. На Кавказе месяца три полазил по горам… Во время войны. День победы встретил в Баку.

— А что думаете по поводу того, что в Украине сейчас происходит?

— Я думаю… — он замолкает.

— Ну как, вы думаете, он относится? Плохо! — встревает родственник.

— Радости нет, — тянет женщина в седых кудрях рядом.

— Почему нет? Я очень рада. Я пришла поздравить ветерана! — воинственно объявляет молодая женщина Анжелика.

— А мне не хватает того, как было всегда. У меня в голове крутится песня об отце моем, который погиб. «Белеет ли в поле пороша, пороша, поро-оша, — запевает женщина высоким поставленным голосом. — Белеет ли в поле пороша иль гулкие ливни шумят, стоит над горою Алеша», подпевайте!

— Алеша, Алеша… — подпевает ветеран.

— А можно с вами сфотографироваться? — кокетливо спрашивают девушки.

— Становитесь, дети, с двух сторон! — командует двум мальчикам молодая мама.

— С Днем Победы, спасибо вам!

— Спасибо вам за мирное небо! — подходят парни.

— Долгих лет жизни!

— Дождаться настоящей победы!

***

Рядом с Памятником неизвестному матросу парк аттракционов. Полдень. Пусто. Звучат военные песни, разбавленные попсой. Меланхолично крутится без пассажиров колесо обозрения. У киоска девушки-милиционеры покупают себе поесть.

— Несу службу, — говорит офицер милиции Яна. — Своим внешним видом показываю, что никто не забыт, ничто не забыто.

На клумбе возле площади Куликова Поля распустились ромашки. Милиция стоит группками, обсуждает зарплату: «Мне дали две семьсот». От сгоревшего Дома профсоюзов веет бедой. Через разбитые стекла видно, как в проемах перемещаются фигуры. Из-за угла выходит разномастная колонна крестного хода. «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ!» — колонна обходит дом кругом и уходит с площади.

— Ну а кто там был, в этих палатках?! — спорят люди, замыкающие шествие. Люди, мимо которых они проходят, тоже спорят.

Из обгоревших дверей выходит новый начальник одесской милиции. Его сопровождают многочисленные сотрудники ведомства.

— От кого они его охраняют?! — истерично кричит женщина с собачкой.

Толпа реагирует моментально:

— Позор! Позор! Вон из Одессы! Вон из Одессы!

Многие находятся в состоянии близком к аффекту, причем непонятно, откуда это пошло. Может быть, это они выгнали начальника милиции из здания. И теперь, когда он уехал, толпа выделяет из себя нервного парня в черных очках и спортивном жилете, чтобы сообщить:

— Надо было его, бл…, прибить!

Надписи на фундаменте Дома профсоюзов сделали, видимо, такие же парни, как он. Красной краской выведено: «Молитесь, суки бандеровские!» И мелом: «Смерть Яценюку, Тимошенко, Авакову, Турчинову». «Хунту повесить». «Одесса без фашизма». И рядом: «РОССИЯ».

К Дому профсоюзов идут и идут притихшие люди. Оставляют цветы и, тихо переговариваясь, уходят. Крыльцо завалено сиренью, гвоздиками, розами, альстромерией. На низких раскидистых шелковицах напротив входа повязаны траурные и георгиевские ленточки. Аромат цветов смешивается с запахом гари. Черный щит: «Помни Хатынь!» Плакат: «Одесса, вставай! Началась гражданская война!» Рядом объявление: «Вход закрыт в связи с проведением дополнительных следственных действий». Но люди не обращают на это внимания, внутрь может попасть любой. Под ногами обгоревший металл, огнетушители, бутылки с водой, одежда, снятая с погибших, осколки стекла и гранита. Повернувшись лицом в черный проем дверей, женщина шепчет проклятие: «Ни детей, ни счастья, ни тепла!» Потом зачесывает волосы назад, отнимает руки от головы, коротко молится и уходит. Справа от нее плакатик: «Каин, где твой брат?»

Это единственное место преступления, по которому свободно ходят люди. Лепнина потолков, люстры — все упало вниз и валяется, обгоревшее, под ногами. В уцелевших кабинетах закопченные до черноты стены, расплывшаяся решетка кондиционера, свернувшиеся пополам пластиковые двери и на полу плакаты «Укрепим профсоюзы женщинами!».

Широкая лестница ведет с первого этажа на второй, со второго на третий. Стены закоптились, и кто-то вывел по копоти: «Смерть нацистам!» Чем выше, тем больше накал: на четвертом этаже уже «Смерть западенцам!»

— Люди прыгали с четвертого этажа, — говорит мама десятилетнему сыну.

— С четвертого? — изумляется мальчик.

— Пойдем я тебе покажу, — уводит его мама.

— Ура-а-а! Одесса! Победа! — в очередной раз скандирует толпа под зданием.

Это значит, что на крыше снова установили красный флаг.

***

Люди, собравшиеся у Дома профсоюзов, не верят ни власти, ни милиции. Не верят, что погибших сорок шесть, говорят — сто. Но верят, что пострадавших находит и убивает «Правый сектор», что среди них ходят провокаторы. Понять, где слухи, а где правда, совершенно невозможно.

— У моего знакомого сын служит в «Альфе», — говорит мужчина с худым измученным лицом. — Тут больше тридцати альфовцев, они просили на коленях, чтобы их пустили.

Женщина с пустыми сухими глазами держит в руках портрет сына. Его звали Алексей Балабан.

— Он закончил факультет международных отношений, — рассказывает она. — Но поскольку работы нет, пошел в торговлю… Мы три дня его ждали, ходили по больницам. Там собирались люди, которые потеряли своих детей и не знали, где они. Когда мы пришли в морг, привезли трех парней. Это было самое страшное. Они были так избиты, понимаете! Тела были черные, лохмотьями все. Их просто били, как отбивные котлеты! В черном мешке он был… Привезли его домой, в покрывало закутали, положили вещи на него… и… вот и все…

Она крутит в руках уголок черного кружевного платка. И когда незнакомый человек крестит портрет ее сына и прикладывается к нему, как к иконе, только тогда она плачет.

— Когда мы пришли в милицию, они сказали, что не могут искать, потому что «Правый сектор» наводнил город. Наша милиция, по крайней мере те, к кому мы поехали, были в ужасе. Домой мы ехали мимо Куликова Поля, здесь все бесновались, кричали. Шла толпа людей с факелами, в черной одежде, как сатанисты. Это страшно было… Пусто уже в голове… На Куликовом Поле стояли палатки. Он в последнее время ходил сюда как на работу и даже стал ночевать. Он хотел правды добиться. Хотел, чтоб… здесь каждый мог говорить на своем языке.

Мужчина с измученным лицом обещает устроить мне встречу с каким-то очень важным свидетелем. Не называет ни имен, ни телефонов. Только ориентировочное время. Завтра.

***

Я ловлю машину и еду на встречу. Мимо 411-й береговой батареи — это тоже традиционное место возложения цветов в День Победы. 411-я и 412-я батареи держали под перекрестным огнем залив и защищали город.

— Там очень много крови пролито, — просвещает меня водитель.

— Память об этом еще осталась в Одессе? — спрашиваю я.

— Последние события показывают, что нет. Все стирается. У меня сосед камни в Дом профсоюзов кидал. Я ему говорю: «Что ж ты делал?! Ты ж в одесситов кидал!» Он говорит: «Я тогда не понимал, что там одесситы». Толпа! Я по молодости ходил стенка на стенку, я понимаю это чувство.

Дмитро не коренной одессит, несколько лет назад приехал сюда из Винницы. У него открытое улыбчивое лицо. Это потому, говорит он, что у него дочке полтора года и он все время про нее думает и радуется.

— Людей завели, — верит Дмитро. — Это была провокация. И провокаторов было много, они должны были направлять толпу. Один человек не может так завести, это должен быть Гитлер. А если бы был Гитлер, его было бы видно. Приехали!

В шесть вечера человек с измученным лицом ждет меня в условленном месте. Завидев издалека, делает знак, чтобы я не переходила дорогу. Мы идем в одном направлении, разделяемые проезжей частью, и только через два квартала он переходит на мою сторону. Я решила, что с такими предосторожностями мы идем как минимум к альфовцу. Оказывается, к пострадавшему. Он выходит к ограде больницы, обожженный, забинтованный, и рассказывает:

— Я ходил на все митинги, поддерживал движение наше, «Куликово поле». Процентов десять — это люди, которые хотели присоединения к России. Но большая часть выступала за широчайшую федерализацию в составе Украины. Это движение одесситов. Мы обзванивали родственников, реальное количество жертв — 116 человек. Все как один одесситы. Меня бог три раза спас в тот день. Первый раз, когда я перестал ориентироваться в дыму и не знал, куда идти. Второй — когда выпрыгнул с третьего этажа. И третий — когда меня хотели добить. Кто-то подбежал, перевернул меня, стоит надо мной с камнем. А второй говорит: «Этого не трогай, это мой». И поволок меня к скорой помощи. У меня глаза были в крови, лицо обгоревшее, шок, жжет все, печет, я не видел его лица. Но по голосу — молодой, 25–30 лет. Тащит и говорит на прекрасном русском языке: «Вот запомни, тебя бандеровец спасает. Мой дед Берлин брал, а я бандеровец и горжусь этим!»

Ветераны во Львове говорят,  что страшно им уже быть не может. В то же время местная общественная организация «Идея Нации»  собиралась воевать с «колорадскими жуками» (георгиевскими ленточками), но акция попала под запрет суда rr1814_028.jpg Фото: Марина Ахмедова
Ветераны во Львове говорят, что страшно им уже быть не может. В то же время местная общественная организация «Идея Нации» собиралась воевать с «колорадскими жуками» (георгиевскими ленточками), но акция попала под запрет суда
Фото: Марина Ахмедова

Украинский спецназ: «Нас хотят замазать в крови!»

Город Львов. На Марсовом поле тихо. Пять минут одиннадцатого. Только что возложили венки к солдатскому мемориалу. Ветераны двинулись к автобусам. Под кронами деревьев сосредоточились группки милиционеров и молодых людей в камуфляжной одежде, охраняющих правопорядок. Сирень, гвоздики, тюльпаны, быстро засыхая на солнце, прикрывают то выбитую на плите фамилию, то звание павшего в Великой Отечественной войне.

— А георгиевскую ленточку вы почему не надели? — журналистка с большим микрофоном догоняет отставшего от остальных ветерана.

— Забыл!

Ветераны загружаются в автобусы под пристальным наблюдением милиции и камуфляжной молодежи. Георгиевскую ленточку не надел ни один. Восьмого мая Львовский окружной административный суд запретил общественной организации «Идея нации» проводить «просветительско-экологическую» акцию «Уничтожь колорадского жука». Организация намеревалась начиная с девяти утра и до восьми вечера 9 мая сжигать георгиевские ленточки возле Холма Славы. Может быть, поэтому ветераны, загружаясь в автобусы, опасливо поглядывают на молодежь.

Иван Михайлович одет в костюм и голубую рубашку. На шее галстук. В одной руке трость, в другой — тигровой расцветки тюльпаны.

— В Польше, когда мы вошли, женщины нас так целовали, плакали, — начинает он. — А как же? Мы их освободили от фашизма.

— А вам не страшно было сегодня приходить сюда? — спрашивают журналисты.

— Нам уже страшнее быть не может, — нервно отвечает еще один ветеран. — Ничего не может быть страшнее того, чтобы мы видели в годы войны.

— Двадцать седьмого января сорок пятого года мне пришлось попутно освободить самый крупный лагерь, Освенцим, — продолжает Иван Михайлович. — Да там… да вы… — на секунду он теряет связь между словами, — они там два миллиона людей переработали. Когда мы вошли в эти бараки, там горы трупов лежали, костей. Их жгли-жгли в этих печах и не могли сжечь. Мне снится все это до сих пор. И вы знаете, — обращается он к журналистам, — чем ближе конец жизни, тем чаще мне снится война…

— Дорогие! — распихивает толпу крупный мужчина средних лет, ведущий на поводке овчарку. — Вас осталось мало! — он сует в руки ветеранов гвоздики. — Мы тоже не совсем молодые, но, в отличие от нынешней молодежи, понимаем, что вы для нас сделали!

— Вы не заслужили того, что сейчас происходит, — вторит ему женщина, достающая из пакета цветы.

— А вы знаете что? — негромко спрашивает ее Иван Михайлович. — Вы ведь тоже не заслужили того, что сейчас на Украине происходит. Но запомните: не бывает так, чтобы все люди плохими были. Среди людей всякие бывают — и хорошие, и плохие. Вы спрашиваете нас, не побоялись ли мы прийти сегодня? — обращается он к журналистам. — Мы мужчины. Нам абсолютно не страшно.

— Иван Михайлович, — зову я, и ветеран оборачивается. — А может что-то быть сильнее смерти?

— Конечно, — быстро отвечает он. — Честь солдата. Во время войны были люди, которые закрывали грудью доты, дзоты, амбразуры. И такие были только среди советских солдат. Ты попробуй подняться из траншеи, когда пуля летит…

***

Город Изюм, Харьковская область. Украинский спецназовец стоит спиной к забору. Озирается по сторонам, на людей, выходящих из соседнего двора. Он в одежде защитного цвета. На голове подвернутая балаклава.

— Сегодня пацанов-срочников постреляли, как куропаток, — говорит он. — Мы не понимаем четко, где террорист. Альфовцы теперь говорят то же самое, что раньше говорили беркутовцы: мы вернулись с Майдана, нас обливали грязью, открыли на нас уголовные дела. На каком основании мы сейчас здесь находимся? Мы просим ввести на отдельной территории военное положение. Закон о военном положении четко разделит людей на мирных и пособников. Стрелявших уже начинают уголовно преследовать. Поэтому мы боимся применять оружие. У нас на это никаких юридических оснований. Сейчас происходит как? Мы подъезжаем к блокпосту на технике, сепаратисты сразу уходят в лес, оставляя там только безоружных. Мы подъезжаем, они сдаются. Но только мы отъезжаем от блокпоста, сепаратисты выходят из леса снова. Вот такая тактика… Мы можем стрелять только согласно закону о милиции — когда стреляют в нас. Это бред. На законных основаниях мы бы освобождали город за городом. Но для этого мы должны понимать: если мы применим оружие, нам за это ничего не будет.

Время его пребывания у забора истекло. Оглядываясь по сторонам, он быстрым шагом уходит.

***

Ресторан «Семь ветров». За соседний столик садится незнакомый плотный мужчина в спортивной куртке. Какое-то время ест котлету, запивая красным вином.

— Коллега, разрешите поинтересоваться, откуда вы? — ко мне подходит тощий молодой человек с крупными зубами и бейджем, болтающимся на груди. Бейдж сообщает, что подошедший — харьковский журналист.

— Не думаю, что мы с вами коллеги, — отвечаю я, и он, переглянувшись с мужчиной за соседним столиком, уходит.

Удаляется и сам мужчина. Не проходит и пяти минут, как в темных интерьерах ресторана, который в городе Изюм считается самым дорогим, возникают четверо в милицейской форме.

— Предъявите, пожалуйста, документы, — обращается ко мне один из них.

— На каком основании вы хотите проверить мои документы, когда я обедаю? — спрашиваю его.

— В городе военное положение. Вы не знали?

— Я знаю, что военного положения нет.

— Предъявите, пожалуйста, документы, или вам придется проехаться с нами. — Они обступают мой столик.

— А вдруг вы переодетые террористы? — предполагаю я. — Предъявите-ка, пожалуйста, сначала свои документы.

Они отказываются. Какое-то время мы повторяем одни и те же фразы: я отказываюсь показывать документы до тех пор, пока они не покажут свои. В конце концов они достают из карманов свои корочки, а я из сумки — свою пресс-карту.

Они выходят из ресторана, переговариваясь: «Вот они, россияне. Чего все к ним рвутся? Она за две минуты успела нас морально покусать…»

***

Трасса, прилегающая к «Семи ветрам». Иду по ней пешком, опасаясь вызвать такси. Мимо проезжает машина с теми же милиционерами. Скрывается. Появляется бронированная машина. Останавливается у обочины. Когда я подхожу, дверь открывается. Из нее выглядывает спецназовец, с которым я разговаривала у забора, жестом приглашая быстро в нее сесть. Спереди еще двое. Один снимает с головы каску и протягивает мне. На полу автоматы, бронежилеты и другие военные принадлежности.

Машина въезжает в лагерь и останавливается возле палаток защитного цвета. Возле них сгрудились срочники и представители самообороны Майдана, влившиеся в национальную гвардию. Слева бронетранспортеры (над одним развевается украинский флаг). Сзади вертолет. Мимо палаток идет мужчина в спортивной куртке.

— Я только что видела его в «Семи ветрах», — говорю я. — Он ел котлету и пил вино.

— Это Рудницкий, — отвечает спецназовец. — Керивнык АТО (командующий антитеррористической операцией. — «РР»). Дебил, гондон и чмо. У него утром срочников покрошило, а он вино пьет. А что для него убитые люди? Ему плевать. Это чмо призвали с пенсии. Он целый генерал-лейтенант. Всю жизнь командовал внутренними войсками. Бестолковый до беспредела. Можешь себе представить, какие задачи он нам ставит: «Выезжаете по этой дороге в ту сторону. Там будет блокпост. Подъедете и расстреляете его». Отвечаем: «Ну хорошо. А там четко установленные сепаратисты?» — «Нет, там блокпост, значит, там наши враги». — «Ну хорошо. А если там просто люди стоят с палками или в касках?» — «Слушайте, не задавайте глупых вопросов! Езжайте и стреляйте!» — «Нет, товарищ генерал-лейтенант, если вам надо, то вы езжайте и стреляйте сами».

— А вы имеете право не выполнить приказ? — спрашиваю я, пока сидящие в машине спецназовцы провожают взглядом своего «керивныка». В их глазах ни злобы, ни ненависти, только удивление.

— А нам пофиг. Ну а что нам сделают? С войны уволят? Прямо с передовой? Мы пытаемся объяснить нашему дебилу, — спецназовец кивает на Рудницкого, — что существует два способа ведения военных действий: умом и количеством. Он хочет воевать количеством. То есть людскими потерями. Мы их берем, выковыриваем из этих оккупированных зданий, а для них автоматическая амнистия… Мы предлагаем более профессиональный вариант. Но для него нужны деньги. А этот, который вином котлеты запивает, боится звонить наверх и докладывать о том, что для выполнения задач ему нужны деньги. Сверху его спрашивают: «Мы тебя зачем туда поставили? Ты не справляешься». Поэтому он создает видимость выполнения задачи.

— Каким образом?

— С помощью средств массовой информации. Ты не слышала, что вчера передали? Славянск под контролем силовых структур.

— А это не так?

— Конечно нет! Видимость нужна для европейских инвесторов, чтобы денег дали.

— А «Беркут» и «Альфа» тоже здесь?

— На «Беркут» и «Альфу» заведены уголовные дела за Майдан. У них была альтернатива: или ехать сюда, или в тюрьму садиться. «Беркут» и «Альфа» — заложники ситуации. Их судьба в руках Авакова. Историю пишут победившие… Ладно, мы поехали. У нас мало времени. Мы в ночь выходим.

***

День второй. Та же машина останавливается у жилого дома. Пригнув голову в капюшоне, спецназовец передвигается короткими пробежками к подъезду. Сегодня поверх военной одежды на нем спортивная куртка. Он сильнее прежнего озирается по сторонам.

— У нас минут семь, — говорит он глухо и не так уверенно, как вчера.

— Что случилось?

— Сегодня мы попали в засаду. У меня трехсотые (бойцы с ранениями. — «РР»). Со спецназом никто не говорит! Никто не говорит с людьми моего уровня! — он снимает капюшон. Под ним осунувшееся лицо, распухший нос, ссадина на щеке. — Они хотят заставить нас выполнять тупорылые приказы! Но нас не сильно заставишь! Мы думающие люди. Они потом садятся в самолет и улетают, а спецназ несет ответственность.

— Ты по-прежнему готов расстреливать?

— Да. Людей с оружием — да. Если люди, не принадлежащие ни к одной официальной структуре, захватывают административные здания, мы им сообщаем: «Ребят, здесь работают вооруженные силы. Мы даем вам двадцать минут. Выходите с поднятыми руками! Оружие кладите рядом с собой справа и слева. Вы попадаете под закон об амнистии, объявленный правительством». Если вы этого не делаете, то через двадцать минут вы автоматически становитесь преступниками, и тогда начинается штурм здания.

— Ты сегодня расстреливал людей, да?

— Нет, — тихо говорит он и прикрывает темные глаза. Становится ясно: сегодня он расстреливал людей.

Мы молчим. Время истекает.

— Да, я вижу, что народ тут живет бедно, — глухо начинает он. — Да, я вижу, что народ тут загнан этими олигархами. Загнан в такие условия… — не договаривает. — Но все это превратилось в… Захотели они, зашли в магазин, забрали что вздумалось и уехали. В том же Славянске и Краматорске народ сам от них страдает.

— Есть здесь «Правый сектор»?

— Я здесь никакого «Правого сектора» не видел. Самооборону видел, которая влилась в национальную гвардию. «Беркут» видел. «Альфу» видел.

— Самооборона Майдана имела мало времени на военную подготовку. Как они справляются сейчас?

— Мы все великие стратеги, глядя на бой со стороны. Одно дело, когда ты бросаешь в «Беркут» брусчатку и коктейли Молотова и понимаешь свою безнаказанность… Другое — когда ты идешь с оружием и против тебя тоже люди с оружием. Да, нам пока везло. Мы стреляли из пулемета, сепаратисты все понимали и выходили с поднятыми руками… Ну, наши снайпера работали пару раз. Но так, без бравады. А что касается самообороны, то настрой, который они получили на Майдане, не совсем то же, что профессиональная подготовка. Если тебя ранили из оружия — это не комара стрях-нуть, ты выходишь из строя. А у этих какая техника? У них есть очаги напряжения. И к этому очагу приходит жена с коляской. Это очень сложная тактика для нас. Как стрелять? А как они нападают на наши контролируемые объекты? Обычная остановка. Люди ждут маршрутку. Подъезжает машина, из нее выходят два парня в спортивных куртках. Один говорит людям: «Стойте здесь. Никто никуда не разбегается». Второй парень из подствольного гранатомета обстреливает наш объект с одной стороны. Переходит на другую, пристегивает другой рожок, стреляет. Они садятся в машину и уезжают. А люди так и стоят. Они стреляют из-за их спин! Ни снайпер, ни стрелок прицелиться не может! Но это не делают российские солдаты. Российские солдаты не знают, где остановка, где взять машину, куда ехать. Все это местные. Но ваши дают им в руки оружие.

— Я говорила с местными. Против вас девяносто процентов населения. Что вам нужно: зачищенная от людей территория или сами люди? Вы не можете зачистить девяносто процентов населения.

— Я это с каждым днем понимаю все больше и больше… Эти люди никогда дальше Восточной Украины не уезжали. Им не с чем сравнивать. Это бедные, выброшенные, никому не нужные люди, запуганные раздутым «Правым сектором». Пусть будет хреново, как всегда, лишь бы стабильность… Да, все политические способы решить проблему не были исчерпаны. Их даже никто и не думал использовать. С людьми никто не поговорил. А нужно было. Ни один политик здесь не был. Они не встречаются с ними, и они не встречаются с нами. Да вопросов нет — садись на бронеавтомобиль, мы будем охранять тебя, езжай к людям в захваченные райотделы. Выдвигайте разумные требования, аргументируйте. Легко по телевизору называть их сепаратистами, а проедьтесь по этим дорогам, зайдите в местные магазины и посмотрите их ассортимент. Нет. Зачем?

— Но вы все равно будете сегодня брать Славянск и Краматорск?

— И мы их возьмем… Только какой ценой…

— Ценой — с чьей стороны?

— Какая разница? И тут люди, и там. Ценой человеческой жизни.

***

День третий. Пересекаю темные дворы. Выхожу на освещенную дорогу. Местные ходят оборачиваясь. Недолго толпятся у продуктовых, закрытых уже ларьков, быстро переговариваются и сразу расходятся. До меня доносятся слова: «огнестрел», «минометы», «сектор», «суки».

Загораются фары. Убыстряя шаг, я иду к машине. Дверца открывается. Сажусь в темный салон. Лица спецназовца не видно. На нем глубокий капюшон.

— Включи свет, — говорю я.

— Да ради бога, — он зажигает лампочку на потолке.

Его щека посечена. Два передних места в машине пусты. Сзади на сиденьях лежат две каски.

— Где они? — я киваю вперед.

— Их нет.

— Так где они?

— Их нет.

— Их нет здесь?

— Они двухсотые… Мы попали в засаду. Как все бездарно планируется! Настолько бездарно, что ты себе даже представить не можешь, — он выключает свет. Уставший голос доносится из темноты: — Я сначала думал, что таких бездарей не могут ставить на руководство, а теперь понимаю, они специально именно таких людей поставили, которые изначально ничего конструктивного сделать не могут. И свою работу по ничегонеделанию они делают профессионально. Теперь я понял, для чего мы им были нужны.

— Для чего?

— Чтобы замазать нас в крови.

— И вы замазались?

— Не-е-ет, — говорит он, и по его голосу я снова понимаю, что врет. — Мы стреляли, только когда стреляли по нам.

— Они не виноваты.

— Кто?

— Те люди, по которым вы стреляли. Они не виноваты, что их довели до такой жизни, а потом сразу повернули против них дуло автомата. За что вы в них стреляете? На их же земле.

— Посиди здесь, я сейчас приду, — говорит он, открывая дверцу. — Мне надо доложить, что я вернулся. Заблокируйся. Я пять раз постучу по стеклу, когда вернусь, — он выходит из машины хромая. — Посекло, — объясняет.

Через полтора часа по стеклу стучат — пять раз. Открываю дверь. Он заходит. Садится. Зажигает свет и долго смотрит в одну точку — туда, где вчера сидел человек, давший мне свою каску.

— Они удивились… — глухо произносит он.

— Кто? Чему?

— Мое руководство удивилось тому, что я вернулся живой. Они попросили написать объяснительную.

— О чем?

— О том, как мне удалось выйти из двух засад. Эта свора пузатых генералов хочет, чтобы мы им объяснили, каким чудом выбрались из засад. Ты понимаешь, что они нас живыми не ждали?

— Уходи с этой войны.

— Это не моя война. Но я солдат. Я участник АТО. Я не могу сказать: «Все, для меня война закончилась, я ухожу».

— Завтра этих генералов будут судить…

— Мы заехали на блокпост, он был перегорожен цистернами с горючим. Начали подъезжать — в нас стрельнули из гранатомета. Мы тоже постреляли в ответ. Обошли этот блокпост. Зашли еще на один. Зашли в административное здание — зачистили. Начали выходить, там уже много людей собралось. Прыгнули на броню и ушли. Когда мы подходили к блокпостам, они нас уже ждали. У них агентурная сеть — весь город. Потом мы пошли забирать наших, которые попали в засаду. Пока за ними шли — трое трехсотых и двое двухсотых. Мы сами попали в засаду.

— Как она выглядела?

— Как обычно. Они просто поджигают покрышки в несколько рядов. Мы остановились, я зачищал эту горящую ерунду. В нас выстрелили из гранатомета, но опять не рассчитали: было темно. Я просто спереди был, а ребята сзади, ну вот… вот так это получилось, — шепотом говорит он. — Ребят пошибло.

— Что ты почувствовал?

— Ничего, — без эмоций говорит он. — В пылу боя ничего не чувствуешь. В пылу боя работают только инстинкты.

— Какие?

— Ты очень хорошо слышишь — все. Видишь то, чего в мирной жизни не видишь. Видишь через кусты. Ищешь опасность везде. Я отчетливо слышал цоканье пуль о броню, слышал команды старших. Но психика еще не отошла. Ты не представляешь, что это такое… И еще на меня давит груз предательства.

— Чьего?

— Предательство тех людей, которые декларируют совсем другие вещи. Которые должны помогать, вместо того чтобы предавать. Мы же работаем для наведения конституционного порядка. А не успеваем мы сесть на броню, как нас тут же сдают.

— Сдает кто?

— Свои. Я в этом больше чем уверен.

— И как вы выживаете?

— Случайно…

— Ты понимаешь, что нет чести в том, чтобы расстреливать своих сограждан и подставлять своих бойцов?

— А что я могу сделать, если он солдат?

***

Они уходят. И не только они. Уходят и другие элитные подразделения, отказавшись стрелять непонятно в кого. Сославшись на то, что не могут четко отличить мирное население от наемников. Требуя дать законную основу для нахождения спецподразделений в зоне АТО. «Мы не имеем права выполнять преступные приказы, — заявили они. — Опыт “Беркута” показал, что крайними становятся люди, выполняющие приказы. А руководители куда-то исчезают».

Через несколько дней спецназовец отправит мне сообщение: «Они нас шантажируют. Заставляют ехать в очередную горячую точку — а по-честному, в мясорубку. Налицо тактика заградотрядов НКВД: либо идете вперед, либо расстреляем. При этом просьбы о переоснащении игнорируются. А самое главное, что не принимается во внимание, — это закон о военном положении».

Сейчас в отношении этого спецназовца и многих других проводится служебное расследование.

Донбасс: «Мы за независимость не от Украины, а от этой власти!»

9 мая в Мариуполе. Флаг Донецкой республики  над захваченной  у правительственных сил бронемашиной rr1814_032.jpg Фото: Evgeniy Maloletka/AP/East News
9 мая в Мариуполе. Флаг Донецкой республики над захваченной у правительственных сил бронемашиной
Фото: Evgeniy Maloletka/AP/East News

— Наши старики с орденами просто шли и плакали. Перед ними падали люди: их «снимали». Снайперы? Не знаю кто. Это был не захват города, а просто расстрел, как будто они хотели уничтожить 9 Мая, — рассказывает Ирина, волонтер избирательной комиссии референдума в Жовтневом районе Мариуполя.

11 мая на избирательных участках здесь выстроились очереди длиной два-три километра. Пришли и те, кто не поддерживал силовое крыло протеста, их лозунги, стиль и военную риторику борьбы с бандеровцами и «англосаксонским империализмом». Люди массово определились после расстрелов 9 мая и анархии 10 мая, когда город оккупировали мародеры, наркоманы-алкоголики и политически возбужденный криминал всех мастей. Те же настоящий гнев и солидарность были и в Донецке, и в районных центрах типа Волновахи или Краcноармейска. Странно, что вообще нашлось 10% избирателей, которые, по данным организаторов, голосовали против самостоятельности Донецкой республики. Неформальной, но очевидной для всех темой референдума стал вовсе не вопрос о независимости, присоединении, федерализации или любых других политических абстракциях, а вопрос об осуждении применения армии, нацгвардии и неформальных отрядов олигарха-губернатора Игоря Коломойского против мирных граждан.

«Не тяни, утирая сопли ты, // Желто-синюю канитель. // Украина, будь ты проклята, // Что стравила своих детей!» — написал по горячим следам мариупольский бард, почитатель и популяризатор Высоцкого (в городе есть популярный клуб авторской песни) Юрий Шевцов. А ведь раньше он писал сладкие романтические песни («Лишь устало молчит мариупольский порт, // Полуночный трудяга»).

— Украину мы любим, но не можем терпеть трупы на улицах. Этот стих про хунту, которая пришла к власти на штыках и совершенно не хочет считаться с половиной страны, — комментирует стихи друга председатель районной избирательной комиссии Виктор Вереникин. — Теперь мы хотим просто получить независимость от этой власти. Чтобы сюда не лез с запада всякий «Правый сектор». А в остальном пожалуйста — прозрачная граница, общая валюта и так далее.

***

Одним из настоящих героев этих дней стал глава ГАИ Виктор Саенко. Восьмого мая у горсовета, который несколько раз переходил из рук в руки, он стоял вместе с другими милиционерами между демонстрантами и вооруженными «проукраинскими» боевиками.

— Выступил какой-то провокатор: мол, мы за Россию, мы пришли вас защищать. Потом пришли эти, нацгвардия, начали стрелять в воздух. Милиционеры стали между ними и толпой. Там, понятно, были люди и неадекватные, и пьяные, хотели выхватить автоматы у гвардии, бычились. Тогда Виктор и был ранен в ногу, — рассказывает Александр, друг Саенко, бывший мент.

Но, несмотря на ранение, на следующий день он вышел на службу — навстречу смерти. По нескольким источникам можно реконструировать, что именно послужило началом трагедии 9 мая. Начальник городской милиции Валерий Андрущук потребовал от подчиненных «выполнить свой долг», в том числе стреляя по гражданским. Милиционеры отказались. Эту версию подтверждает и «проукраинская сторона» — командир спецбатальона «Донбасс» Семен Семенченко:

— Начальник милиции был единственным патриотом в этом районе, а подчиненные — продажные предатели. Откуда взяться патриотам в милиции? Там остались люди, которые берут взятки и имеют свой криминальный бизнес.

Этот «нормальный» Валерий Андрущук, вероятно, и вызвал подкрепление армии и военизированных групп. Девятого мая в город вошли вооруженные люди нацгвардии (наспех обученные активисты Майдана) и спецбатальона «Днепр» (сформированного в Днепропетровске на деньги олигарха Игоря Коломойского). Милиционеры забаррикадировались в отделении. На их защиту потянулись люди с праздничной демонстрации. В том числе потянулись и неадекватные люди, которых мирные мариупольцы считают провокаторами. Здание городского отдела милиции было расстреляно так, что в результате взрывов и пожара сложились все этажи. Демонстрантов не пускали к оцепленному горотделу. Люди плакали, зная, что их знакомые сгорают заживо.

Глава МВД Украины Арсен Аваков радостно рапортовал о двадцати уничтоженных «террористах», но в самом Мариуполе известно о девятерых погибших милиционерах, как минимум двоих убитых нападавших, десятках раненых гражданских. Пожарные говорят, что под завалами здания могут быть еще мертвые. Жители делятся слухами о снайперах, которые якобы стреляли в обе стороны, но, скорее всего, просто в ополчении тоже были вооруженные люди. На Майдане тоже никто не хотел верить, что среди своих есть не только мирные люди, но и боевики и неадекватные уроды.

После «спецоперации» вооруженные люди из нацгвардии и «Днепра» бежали и укрылись в мариупольском аэропорту, оставив воинскую часть на разграбление — с бронетехникой и оружием. На следующий день пистолеты можно было увидеть даже у подростков. Потом военные признавались, что выбор у них был такой: либо окончательно утопить город в крови, либо уйти. Вечером 10 мая мы подъехали к аэропорту на такси — поговорить. Они готовились к построению: на летном поле стояли вооруженные люди, по внешнему виду явно послемайдановский набор добровольцев. Отвечать они стали, только услышав украинскую речь.

— Мы не будем сейчас комментировать бои в Мариуполе. Это выглядело бы как оправдание.

Зато из аэропорта, несмотря на ожидание штурма со стороны «сепаратистов», вышел человек, который называет себя Семеном Семенченко, командиром спецподразделения «Донбасс», — обычный крепкий донецкий мужик лет сорока. Ему нужен пиар, а то денег не дадут на расширение деятельности. Говорит, впрочем, что зарплату его люди не получают и в расстреле в Мариуполе не участвовали, потому что уничтожали в это время блокпосты в районе Заперевальной улицы в Донецке, а уже утром 10-го сделали вылазку в воинскую часть Мариуполя, чтобы забрать что-то из спешно оставленного военными.

— Что я увидел в Мариуполе сегодня утром? Что все нормальные жители попрятались и передвигаются перебежками до магазинов и от магазинов. А на улицах в основном маргинальные элементы — люди, которые крушили витрины. Вчера жестоко убили заместителя командира батальона «Днепр» Сергея Демиденко: ему выкололи глаза, отрезали уши. Поэтому я не готов воспринимать крики бандитов о том, что их кто-то ущемляет, что нужно слышать разные стороны… Нам не враги те люди, которые выражают другие политические взгляды, я сам русский по национальности… Когда сепаратисты начинают говорить, что наши деды воевали, я думаю, что их-то деды были коллаборационистами, иначе как объяснить, что они породили таких внуков?

К историям про зверства на войне стоит относиться как к ругательствам. Их рассказывают друг про друга обе стороны, и не всегда они подтверждаются. А вот обстановку в Мариуполе 10 мая Семенченко описал точно.

Трезвых, хороших и грустных людей было много у горотдела — туда несли цветы, люди молились, еще и еще раз обсуждали трагедию. Остальной город можно описать одним словом — апокалипсис. На охране у горсовета сидел совершенно пьяный мужик, который из последних сил ругался и очень хотел подраться, ну, или хотя бы проверить у нас документы. Тут же отирались какие-то обкуренные барышни, норовившие при виде фотокамеры вызвать своих парней. Нашего фотографа спасли только крепкий мат и магическое упоминание о разрешении командира народного ополчения Донбасса Игоря Стрелкова, полученное нами в Славянске. Единственный трезвый человек, которого мы увидели у сгоревшего здания горисполкома утром, был 18-летний пацан, который в самообороне с самого начала протестов и ничего не боится. Но и к нему придрался какой-то пьяный, интересуясь, знает ли он, кто такой Энгельс. Выяснилось, что не знает. Пьяные гопники и вправду выглядят как провокаторы — неясно, то ли им платят за то, чтобы возбуждать народ на драку, то ли их за это только что выпустили из тюряги, то ли просто война и безвластие притягивают маргиналов как магнитом.

Ночью какие-то непонятные люди сожгли захваченный бэтээр, он долго взрывался и горел. Были ограблены оружейный магазин, какие-то ларьки, даже с мороженым. В воинской части сошлись, кажется, все мародеры города: люди выносили компьютеры, ботинки, алюминиевые щиты, солярку. Разумные жители призывали нас не обращать внимания «на идиотов», пеняли на недавнюю амнистию, говорили, что официальные власти и армия бежали, милиция расстреляна. Нам никогда еще не представлялась возможность увидеть воочию, что такое распад государства и конец цивилизации. Не верилось, что референдум может состояться, что нормальных людей окажется больше, что лидеры ополчения выйдут из подполья и сумеют организовать участки и установить порядок в городе, а милиция вернется к работе после всего, что с ней сделали.

В боевую риторику «проукраинских» батальонов не укладывается тот факт, что этот хаос не свойство «колорадов и ватников», «региона гопников», а прямое следствие того, что сначала Майдан, а потом постмайдановские вооруженные бригады победили собственное государство. И что убийствами родину любить не заставишь.

— Но вы понимаете, что последствия боя 9 мая окончательно настроили город против вас? — спрашиваем Семенченко.

— А вы знаете, что мой дед тоже воевал? Это мой праздник — 9 Мая, а не этих, которые… У нас сухой закон, но мы символически подняли стаканы.

— Но как вы относитесь к тому, что погибли и мирные граждане?

— Безоружные люди принимают решение выступить живым щитом для террористов. Стоимость их работы — 250 гривен в сутки. Есть те, кто и по доброй воле, но они обмануты. Теперь представьте себя на месте военных. Из-за спин этих свиней — я не могу иначе их назвать — в них начинают стрелять. Возможно, в Мариуполе был эксцесс исполнителя, я не знаю, но понимаю тех, кто стрелял с нашей стороны. Только поймите меня правильно: я не пророссийских митингующих назвал свиньями, а тех, кто за деньги прикрывает террористов.

— Но почему, как думаете, ваши земляки в Донбассе массово выступают против вас?

— Ну, сколько, вы думаете, за присоединение к России? Двадцать процентов!

— Даже если так, все равно много.

— Они обмануты. У многих культурный и интеллектуальный уровень ниже, чем у сторонников единой Украины.

— А вы лично знаете кого-то, кто вас не поддерживает?

— Ну, вообще-то у меня и жена других взглядов. Она считает: какая разница — Россия, Украина? Но мы с ней различаемся. У таких, как я, видно, какой-то ген изменился, и мы стали клиническими патриотами. Я был в боевом крыле на прошлом Майдане. Разочаровался, потому что из нашей сотни только я и еще двое не получали тогда денег. Хотел эмигрировать, но тот энтузиазм, который был на этом Майдане… Это как шизофрения. Сам себе удивляюсь… Честно говоря, иногда приходится брать заложников, чтобы обменивать на своих. Но мы их не пытаем, нормально содержим. Хотя, конечно, та волна насилия, которую нагнетают сепаратисты, отражается и на наших людях…

На момент сдачи номера нам не было известно, его ли подразделение, или «Днепр», или сборная солянка боевых спецподразделений виновна в расстреле двоих мирных жителей в Красноармейске в день референдума.

***

Честно говоря, мы ожидали стрельбы на 9 мая в Славянске, а не в Мариуполе и Донецке. Здесь центр вооруженного ополчения, самая организованная паравоенная группа в Донбассе. Но как раз на День Победы здесь было спокойно — настоящий праздник. Народ, несмотря на блокаду и постоянную стрельбу, вышел на площадь, где ополченцы парадом провезли две своих бронемашины, с удовольствием фотографировались на броне с местными жителями и даже с детьми.

Но даже по стилю речи ополченцев у Вечного огня стало понятно, что здесь очень специфическая среда и очень специфический праздник:

— Низкий вам поклон от наших детей, внуков и правнуков. Мы — голос русского славянского народа, который восстал для того, чтобы очистить нашу русскую землю от фашистской гадины! Мы — воинство Христово! Нам отступать некуда! И не бойтесь умереть за Отечество, ангелы будут нести нас прямо к Богу. С Днем Победы, славяне!

Ополченец с повязкой на голове, похожей на ваххабитскую, но не с арабской вязью, а с православной молитвой, говорит благодарным жителям:

— Это же чудо, что мы все собрались именно здесь, где мы нужны. Это Господь нас ведет. Я сам из Харькова, но давно перебрался сюда, в Славянск, потому что именно здесь возникла необходимость борьбы за веру и Отечество.

— Спасибо вам, что нас защищаете, как наши деды во время войны! Долгих вам лет жизни, — искренне благодарит женщина вооруженного ополченца.

— Мне не нужно долгих лет. Я настроен здесь умереть.

Получается, что на Украине идет настоящая религиозная война. Парадоксально, но в пролетарском Донбассе самая организованная сила не левые, а правые — православные фундаменталисты. На развалинах индустриального государства борются те, кто за 10–20 последних лет стал истово верующими людьми. Потеря всех смыслов жизни в результате воцарения циничной и неискренней политики, неорганичной и противоречивой национальной идеологии на Украине была сильнее, чем в России, а поиск смысла жизни был острее и трагичнее. Пока жизнь шла своим чередом — дом, работа, семья, кредиты, покупки, пока работали заводы и фирмы, — умирать за веру было не обязательно. А вот сейчас, когда государство рухнуло, вдруг нашлись тысячи потенциальных мучеников и реальных боевиков.

Народный мэр города Вячеслав Пономарев 9 Мая в гуще народа без охраны, в своем городе он свой. Улыбается, обнимается с жителями. Обещает поговорить с нами. Мы хотим воспользоваться знакомством, чтобы попытаться освободить киевских театральных деятелей, которые приехали в Славянск и попали в подвал, как и десятки других мнимых и настоящих «диверсантов-правосеков». В ответ на нашу просьбу Пономарев врет, что ребят давно опустили.

— А как вы отличаете настоящих бандеровцев от простых людей?

— Сидит тут один в подвале. К нему наш парень заходит, говорит: «Слава Украине!» Он: «Героям слава!» Ну и все — вперед, поехали, — то ли шутит, то ли всерьез говорит Пономарев. Пока мы разговариваем, его помощница кряхтит: слишком уж он откровенен.

— Так это ж весь Киев так говорит!

— Ну да. Пусть боятся! Пусть очищение проходят. А то засоряют народу мозги. А потом мамы-папы приезжают и говорят: отпустите ангелочка. А у этого ангелочка в рюкзаке три килограмма взрывчатки и пистолет…

— У вас тут многие истово верующих. Как это сочетается с тем, что на войне приходится совершать жестокости, с этим вашим подвалом, например.

— Это работа, нормальная работа военного. В белых перчаточках война не делается. Но все разговоры о какой-то жестокости наших людей — вранье. Ну, сидят и сидят. Пока мы воюем, будут сидеть. На войне как на войне. Про…ал — убило.

***

Большинство жителей Украины еще не заметили, что государства уже нет. Тепло и электричество, зарплаты и пенсии почти везде поступают пока в обычном режиме, по телевизору политики устраивают шоу в связи с выборами 25 мая. Как будто не умирают люди, как будто армия не стреляет в своих граждан, как будто нет других проблем, кроме спора Тимошенко и Порошенко. Как будто еще не было смертей в Одессе и Мариуполе.

На территории юго-востока действует множество вооруженных групп, которые сейчас заменяют государство. Днепропетровский губернатор Коломойский содержит спецбатальоны и посылает их в Донбасс как армию оккупантов. После Мариуполя структуры донецкого олигарха Рината Ахметова заявили о создании рабочей самообороны, пока безоружной. Свои армии открыто создают кандидаты в президенты Юлия Тимошенко и клоун-садист Олег Ляшко. Непонятно чем, помимо охраны ряда «своих» объектов в Киеве, занимаются американские частные армии.

Но если даже представить себе, что Донецкая народная республика получит самостоятельность, едва ли насилие прекратится. Не исключено обострение противоречий внутри самих новоявленных силовиков юго-востока.

— Структура в ДНР сложная и противоречивая, — рассказывает левый активист и журналист Всеволод Петровский. — Началось все с народного ополчения Донбасса и Павла Губарева. Был еще «Восточный фронт», ныне «Патриотические силы». Есть еще «Оплот», который с оружием взял горсовет, берет райсоветы, захватил телевещание, обеспечил новости ДНР. Еще есть «правительство» — его возглавляет не слишком популярный Александр Хряков. Что касается реального авторитета, это Славянск, куда после освобождения приехал и Губарев.

— Они сами накрутили себе рулетов на голове и думают, что чем-то управляют, хотя они никто и зовут их никак, — говорит «реальный авторитет» Пономарев про руководство Донецкой республики. — Вопросов нет, мы можем заехать и объяснить, как кому себя вести. Но всему свое время.

Единственная надежда, что эйфория референдума в Донецке поможет выявить какие-то новые силы, которые будут способны сохранять и строить, а не только убивать и умирать за веру.

Когда мы возвращались из Мариуполя в Донецк, нас остановили на трассе — и не для того, чтобы надеть пакет на голову, а чтобы взять у водителя 50 гривен за нарушение знака «стоп». Неужто «старое доброе» украинское государство еще может вернуться?

У партнеров

    «Русский репортер»
    №18 (346) 15 мая 2014
    Украина
    Содержание:
    Фотография
    Вехи
    Реклама