Стланная стлана

Репортаж
Москва, 29.05.2014
«Русский репортер» №20 (348)
На минувшей неделе произошел прорыв в отношениях между Россией и Китаем. Подписан тридцатилетний контракт на поставки российского газа общей стоимостью 400 млрд долларов. Достигнута договоренность по целому ряду совместных проектов — вплоть до строительства московского метро. Между тем во многих регионах России продолжают мыслить аполитично. На Кубани, например, недавно депортировали в Поднебесную чуть ли не всех фермеров. Корреспондент «РР» попыталась разобраться в сложных отношениях между нами и нашим новым братским народом

— Стланная у вас стлана.  Администлации дай, милисии дай, а потом — кысь! — плача и размазывая слезы по смуглому лицу, сказал китаец Дун Цзы Чен, получив распоряжение о немедленной депортации из России.

Дун, по-местному Саша-китаец, — маленький худой человечек с впалыми щеками и без определенного возраста: то ли двадцать лет, то ли сорок. С 2008 года он сажал помидоры и огурцы в теплицах на берегу Кубани возле села Львовское Северского района. Фуры с Сашиными помидорами шли в Москву, Воронеж, Екатеринбург и много куда еще.

Депортация китайцев из Краснодарского края заняла 24 часа. Только из Северского района было вывезено около 800 человек. Согласно официальной версии, у них не было разрешения на работу. У Саши было и разрешение, и даже честно купленные в местной администрации 260 га земли. Он оставил здесь все: и несобранный урожай, и технику, и сами теплицы, и свои слезы.

История с китайскими овощеводами началась лет двадцать назад. Как только открыли границы, из Китая в Россию хлынули рабочие и предприниматели. Там земли катастрофически мало. Здесь — катастрофически много. Правительство Китая такие инициативы только поощряло, а у нас китайцев встречали с распростертыми объятиями. Трудолюбивый народ быстро справлялся с проблемами, которые не мог решить отечественный сельхозпром. К загадке китайского агропрома стали приглядываться внимательнее. Нет ли тут какой черной магии? Вскоре магия нашлась. В прессе прокатилась волна публикаций о страшных китайских технологиях, превращающих землю в серую пыль, об овощах, отравленных тяжелыми металлами, и нелегальных мигрантах, живущих в землянках.

В 2011 году в Экспертном управлении администрации президента собралось представительное совещание по китайскому вопросу. Контролирующие органы разводили руками: кто использует запрещенный кадмий в удобрениях, а кто нет, реально установить просто невозможно. Экспертизы слишком дороги, и проверить всех не получится. А потому эксперты настаивали на полном закрытии страны для китайских овощеводов. Председательствовавший на совещании Аркадий Дворкович идею не поддержал. «Выгоним китайцев, а кто народ кормить будет?» — риторически вопросил он, и китайцы в России остались. Но не везде.

Осенью прошлого года по Краснодарскому краю прокатилась волна тотальных проверок китайских тепличных хозяйств. В качестве официальной причины такого внимания властей было названо массовое возмущение граждан. Возглавил народный протест местный правозащитник Игорь Дударчук из села Львовское. Я отправилась в Краснодарский край в поисках правды. Но правд оказалось много.

Правда Игоря Дударчука

Игорь — высокий убедительный мужик с детским круглым лицом и наивными смешливыми глазами. Он военный пенсионер, служил под Хабаровском в войсках гражданской обороны, потом обосновался здесь. Есть жена, двое взрослых детей, любимая внучка. Мужик хозяйственный и рукастый. Знает токарное дело, но во Львовском легко переквалифицировался в овощеводы. Игорь во всех отношениях человек редкий. Во-первых, он до альтруизма добр, во-вторых, до болезненности честен, в-третьих, до маниакальности коллективист и наконец, в-четвертых, до безумия невыносим.

Говорит Игорь как пишет, то есть казенно и длинно. Громким начальственным голосом, по-особенному прижимая подбородок к кадыку, чтобы добавить себе убедительные басовые ноты. Две любимые фразы Игоря: «Так, не понял» и «Вот что меня возмущает». Каждая сопровождается каменеющим лицом и особым, правдолюбивым остекленением глаз. Со стороны это похоже на детскую игру во взрослых.

— Так, не понял. Где у вас документы на скважину? — повелительно обращается Игорь к владельцу очередного фермерского хозяйства.

— Так, не понял. Что значит «сотрудника нет на месте»? — по телефону секретарю Общественной палаты РФ.

— Так, не понял. Где тут «лежачие полицейские»? — это говорится собственному рулю. Полицейские появляются через десять метров — там, где они и должны быть, но это не так важно.

— Вот что меня возмущает… — начинает Игорь. Дальше следует гневный монолог в адрес местного ГИБДД.

Свои права на подобные вопросы Игорь мотивирует просто: я житель Кубани, гражданин России. Быть гражданином России непросто и накладно. Сейчас, когда самый сев и надо бы срочно воткнуть лук-севок в уже вскопанные борозды, Игорь, ссорясь с женой, сутками возит меня по бывшим китайским теплицам, тратится на бензин. Жена ворчит и сажает лук сама. А Игорь борется с засильем инородцев.

Дударчук профессиональный защитник всего. Экологии, прав заключенных, мигрантов, коренных жителей — перечислять можно до утра. В очередной раз поджав губы, он выкладывает передо мной свои многочисленные удостоверения и пристально наблюдает за реакцией. Я кисло улыбаюсь и про себя жалею тех, кого Игорю довелось защитить.

Методы его довольно однообразны. Это одна длинная нудная нервотрепка, состоящая из бесконечных препирательств на тему, а кто вы такой, а покажите ваши документы, а как вы смеете со мной так разговаривать, а кому вы подчиняетесь. Ничего не значащие бумажки с печатями беззубых общественных организаций дают Игорю право открывать официальные двери и закатывать сочные деловитые скандалы где угодно. Мера ужаса, которую Игорь вызывает в административных кругах Северского района, непередаваема. Стоило мне появиться в его обществе у стен местного МВД, как полицейские тут же ушли в глухую оборону: никого из начальства нет, не было и не будет.

— Так, не понял, а чья машина на стоянке?.. — завел было свою басовитую шарманку Игорь, но двери были уже плотно закрыты. Примерно тот же эффект имел место и в администрации района.

— Не связывайтесь с Игорем, — доверительно шепчут мне львовские жители, — самый скандальный мужик у нас.

Но я не вполне этому верю. Тип народного защитника чрезвычайно распространен в России, и чаще всего это люди беспринципные и лживые. Игорь совсем другой. Он ослепительно и трогательно наивен. Пепел попранной справедливости стучит в его сердце и заставляет искать нарушения закона в любом проявлении окружающей жизни. Разумеется, нарушения счастливо находятся, обеспечивая Игоря чувством полноты бытия. Я подозреваю в нем не столько дурной характер, сколько неуверенность в себе и страх быть обманутым. В этом большом и сильном человеке живет душа ребенка — чистая и разрушительная.

Закон в его представлении — это то, что позволяет гражданам России купаться в молочных реках и загорать на кисельных берегах. Других законов просто не бывает.

— Вы что про Украину думаете? — спрашиваю я, чтобы поддержать разговор.

— Хорошо, что Крым нам отойдет.

— Но ведь это нарушает закон.

— Какой?

— Как? Войска одного государства вторглись на территорию другого.

— Да какое это государство! — машет рукой Игорь. — Вот соберем русскую землю, и будет закон.

Год назад, засучив рукава, Игорь принялся защищать краснодарскую землю от китайцев. Перво-наперво Дударчук объехал китайские теплицы и выявил нарушения. Нарушение первое: при приближении его машины китайцы массово разбегались в окрестные леса. Нарушение второе — неправильно оборудованные скважины, третье — удобрения с инструкциями на китайском языке. В контролирующие органы полетели письма. Органы отмалчивались, а администрация робко требовала соблюсти букву закона: китайцы были вполне честными арендаторами и собственниками земли. Ни одна экспертиза никаких нарушений по части пестицидов не выявила. Однако это только убеждало Игоря в его правоте.

В июне по инициативе Дударчука был созван народный сход села Львовского, на котором картина китайских преступлений была нарисована такими сочными красками, что у людей волосы стали дыбом. В результате под петицией против китайцев подписались 900 человек, а Игорю и его другу Саше были делегированы полномочия народного контроля. С того момента Игоревы посещения китайцев стали регулярными. Народные контролеры задались целью найти точки, где те хранили удобрения. Вскоре обнаружили целых два «схрона», как по-военному квалифицировал их Игорь. На пакетах красовались непереводимые китайские иероглифы — явное свидетельство того, что удобрения запрещенные. По сигналу Дударчука было заведено административное дело, которое, правда, быстро затерялось в коридорах власти.

Охота на китайцев становилась все более захватывающей. Игорь с Сашей загружали в старенький пикапчик бочку с бетоном и, методично объезжая теплицы, заливали скважины, обеспечивающие хозяйства водой. Зашуганные, не понимающие по-русски китайцы молча выковыривали бетон из скважин и продолжали работать. Но Игорь приезжал снова.

В сентябре прошлого года усилия Дударчука увенчались полной победой. По всему Краснодарскому краю прошла волна антикитайских зачисток. Бойцы местного МВД и ФСБ просто-напросто взяли китайские теплицы в кольцо и провели массовую проверку документов. Тогда-то и заплакал китаец Дун, прижимая к груди папку с бумагами. О том, что бумаги не в порядке, он узнал в день депортации. Нарушать законы России Дун, вложивший в теплицы огромные суммы, совершенно не хотел и послушно исполнял все, что требовали контролирующие органы, то есть давал взятки. Но выяснилось, что взятки ничего не гарантируют. Выданные документы оказались недействительными, а Россия — еще загадочней, чем казалась раньше.

Теперь Игорь с другом Сашей возят меня по бывшим китайским теплицам, большая часть которых уже переарендована местными фермерами. Везде шуршат тихие и корявые работники, неторопливо шевеля землю лопатами, — простые мужицкие лица, русские, таджикские, узбекские. Под их ногами черная краснодарская земля. Игорь привычно каменеет лицом, стекленеет глазами и начинает обход территории. Бедные копатели отрываются от своих лопат и тоскливо провожают Игоря глазами.

— Так, не понял! — произносит он свое коронное, встав над очередной скважиной, вокруг которой валяются куски разбитого бетона. — Саш, мы же с тобой эту скважину заливали осенью. Помнишь? Нет, ты помнишь?

— Точно, заливали. А они ее уже обратно раскрыли. Ну ты посмотри!

— Вот что меня возмущает… — очередная филиппика Игоря направлена уже против новых, местных арендаторов.

Правда китайская

Под вечер после долгих поисков находим одного из очень немногих оставшихся на Кубани китайцев. Его ферма стоит на краю небольшого села Красное — длинные ряды аккуратных теплиц, крошечный трактор в узком коридоре между пленками, маленький жилой домик. Вообще-то в Красном много и собственных теплиц. Что такое работать на земле, здесь отлично знают. Китаец легко вписался в местную картину мира: дает работу, помогает с рассадой, сбытом и вообще по хозяйству. Говорят, что, когда началась эта антикитайская истерия, защищать его вышла вся деревня.

Сейчас уже почти темно, все работы давно закончились, но не здесь — какие-то люди суетятся в конце длинного ряда прозрачных, колеблемых ветром теплиц. Влажный вечерний воздух медленно наполняется тьмой, текущей с окрестных полей. Запахи свежей земли и поздней мартовской прели рассказывают о тайной жизни растений, мудро отъединенной от человеческой глупости молчанием и блаженным совершенством. Маленький щуплый китаец в засаленных рабочих штанах, ссутулившись, встречает нас у границы своих владений. Он давно уже заметил машину и покорно готов к неприятностям.

— Ты хозяин? — начальственно рычит Игорь. Китаец кивает, повесив руки вдоль тела и глядя в землю.

— Как зовут? Зовут тебя как? — Игорь повышает голос и тычет пальцем китайцу в грудь, как будто разговаривает со слабоумным.

— Фен, Фен, — китаец часто кивает и улыбается. Он едва говорит по-русски.

— Документы показывай на землю. Где документы у тебя?

— Есь, есь документ, — китаец машет рукой и зовет за собой.

Фен тяжело ступает согнутыми в коленях ногами, как будто с трудом удерживает равновесие. Так движется человек, который большую часть дня провел на корточках и очень устал. Здоровяк Игорь рядом с китайцем выглядит как выставочный экземпляр холеного русского богатыря. Подходим к аккуратному бараку с маленькими комнатками. На стене тарелка спутниковой связи, из открытой двери виден работающий телевизор, по которому показывают что-то китайское. Вдруг Фен огорченно хлопает себя ладонями по коленкам. На маленьком допотопном сейфе висит изящный замочек.

— Кюся нет, кюся нет!

Игорь грозно сдвигает брови:

— Ну-ка быстро нашел ключ! — командует он.

Китаец беспомощно ходит по своей чистенькой бедной комнатке и разводит руками. Ключа нет.

— Ищи, ищи, — подгоняет Игорь.

Наконец китаец, кряхтя, открывает какую-то тумбочку и достает оттуда тяжеленный кусок стального рельса.

— Сяс, сяс, — бормочет он и направляется к сейфу.

— Не надо нам никаких документов, — решительно говорю я.

— Надо, надо! Ломай давай! — запальчиво кричит Игорь.

Рельс в два удара сносит замок, оставляя после себя жалкое рваное ушко. Фен достает толстенную папку с документами.

— Еси в Ласии можно, я лаботаю, еси не можно, я домой, Китай, — бормочет он, качаясь от усталости.

Осмотр документов занимает пару секунд: аренда, разрешение на водозабор. Собственно говоря, Игорь понятия не имеет, как должны быть оформлены бумаги арендатора. Правила, регулирующие водозабор, ему тоже неизвестны. Но это дело десятое. Если ты китаец, все, что ты делаешь, неправильно.

Я начинаю понимать специфический механизм Игорева мышления. Никакого стратегического плана по благоустройству местной земли у него нет. Мысль его слишком коротка и прямолинейна. Тот факт, что, заливая скважины бетоном, он лишает арендаторов урожая, местных жителей рабочих мест, а страну отличных помидоров, то есть реально подрывает народное хозяйство, просто не приходит ему в голову: слишком длинная логическая цепочка. Его гражданский пафос густо замешан на тяжелой правовой безграмотности и постсоветском коллективном сознании: если у нас чего-то не хватает, значит, это у нас кто-то украл. Кто? Конечно китайцы. Наивная и вполне искренняя страсть к «справедливости» делает Игоря удобной игрушкой в руках властей предержащих. Китаец Дун, заплакавший в день депортации, понял, как устроен здешний социум. Игорь — нет.

— Ну, показывай свое хозяйство. Чего у тебя тут? — командует Игорь бедному Фену.

Тот молча ведет нас вдоль аккуратных, покрытых свежей пленкой теплиц. В них нежным зеленым ковром стелются пушистые ростки помидоров.

— Что делаешь-то сейчас? — по-крестьянски интересуется Саша.

— Лашада, лашада сазай, — бормочет китаец. Я с трудом догадываюсь, что речь идет о рассаде.

— Во что сажаешь? Удобрениями какими пользуешься? — встревает Игорь.

Китаец начинает досадливо мычать — забыл слово.

— Толф, толф сазаю, — наконец вспоминает он.

— Торф — это хорошо, — недоверчиво тянет Дударчук.

Я пытаюсь расспрашивать Фена о жизни в России. Чудовищно коверкая немногочисленные известные ему русские слова, он рассказывает о себе. В России он с 92-го года, то есть больше двадцати лет. Тогда, в 92-м, китайские власти выдали ему подъемный кредит в виде нескольких вагонов яблок. Но покупатель Фена кинул, и яблоки сгнили. Теперь Фену в Китай нельзя: там будет тюрьма. Сначала обосновался под Хабаровском, но потом перебрался сюда, в Краснодарский край. Здесь живет уже года четыре. Надеется скопить денег и тайно вернуться домой — не в родной Сычуань, а на юг, там легче затеряться. В Сычуане остались жена и дети, которых Фен все эти годы не видел. Несколько лет назад он совсем было собрался ехать, но тут у жены обнаружили рак груди, и все скопленные деньги ушли на операцию. Теперь опять надо копить и ждать. Но Фен не отчаивается.

— Еси в Ласии можно, я лаботаю, еси незя, я Китай, — повторяет он.

Кстати, по образованию Фен агроном, всю жизнь на земле. Про теплицы знает все. В его семи теплицах сейчас работают всего пять человек. Собирают два урожая в год. По нашим меркам это нереально. По китайским — обычное дело.

Правда народная

В скромном двухэтажном здании администрации села шумно и нервно. По коридорам бегают полные, одетые в яркое женщины с напряженной ниткой губ и спрашивают, что делать с народом. Вообще-то я хотела поговорить с сельским главой в присутствии фермеров — тех самых арендаторов, кто пытается продолжать дело китайцев и работать на местной земле. Но хлопотливый Игорь объявил народный сход. Теперь внизу под окнами шумит толпа, желающая рассказать, «что наболело».

Арендаторам это собрание явно не в кассу. Сейчас в теплицах самый сезон. Только что закончили дела с помидорной рассадой, надо сажать огуречную. Но в маленьком местном конференц-зале сидят все — пятеро крутых мужиков с умными глазами. Они одеты в грязную рабочую рванину, но глаза не спрячешь. В любой толпе эти умные глаза будут заметны, как ананасы среди яблок.

— Тут сидят представители фермеров со всего Львовского района. Все, больше никого нету, — голосом грустного конферансье объявляет глава местной администрации Виктор Бабкин, высокий худощавый пенсионер с лицом унылым и пуганым. — Они платят налоги, всем занимаются по правилам.

— Пытаемся заниматься, — уточняет один из мужиков и яростно стучит кулаком по сиденью. — Мы пытаемся. А нам мешают, мешают и мешают!

— У меня там трактор с рассадой стоит, а мне здесь сидеть надо, — на высокой ноте взвывает его сосед.

— А чего же вы приехали?

— А как не приехать? — воют мужики. — Ты не приедешь, а тебе скважину забетонируют.

— Почему вас так мало? Это же сельскохозяйственный край?

— Умалишенных больше нет, — блестя исподлобья живыми глазами, коротко говорит чумазый глава крестьянско-фермерского хозяйства Дробчек.

— Это невыгодно?

— Почему? Выгодно, кто работает. Но это ж с утра до вечера надо ковыряться в земле в этой.

— Что вы думаете о ваших предшественниках-китайцах?

Фермеры дружно усмехаются.

— Вот депортировали их, давайте посмотрим, сколько будут огурцы стоить, — мрачно и веско говорит круглощекий бурят Лим. — Сравните с прошлогодними ценами, и тогда все будет ясно.

— Сейчас уже можно сравнить: 140 рублей кило. Огурцы. Тепличные. В прошлом году на опте первый огурец 45 рублей стоил.

— Объемы упали. Вот и все. Если еще и нас похерят, тогда вообще…

— Так ведь народ говорит, что китайцы землю портили?

— Да у нас к ним не было никаких претензий! — взрывается Этман, лохматый седеющий толстяк в кирзовых сапожищах. — Чего вы вообще у нас спрашиваете? Власть их пустила, а мы чего? Они у меня на земле работали — никаких претензий. Вот их выгнали, и никто не может сказать, что в них плохого было. Покажите, что они загубили землю. Никто не показывает. Тогда о чем мы вообще говорим!

— Так вы за кого в этой истории?

— Я за то, чтобы все было по закону. А не так, как кому-то захотелось, — с тонкой ухмылкой отвечает умный Дробчек.

— Китайские хозяйства были эффективны?

— Ихние? О-очень эффективные.

— Наши так не смогут, — усмехается еще один фермер.

— У них два китайца за день теплицу ставили, — подпрыгивает от возмущения Этман, — а у меня десять человек за два дня только-только пленку натянули. О чем говорить?

— Вот у нас стояла теплица с редиской. Начались морозы. Ее нужно было топить. Все напились, проспали, теплица вымерзла полностью. Урожай погиб.

— Кто у вас сейчас работает?

— Мы своих привозим с Тихорецка, — говорит Дробчек.

— А здешние?

— Не, местные не хотят.

— Почему?

Повисает напряженная пауза. Я поворачиваюсь к женщине-администраторше с громким голосом и ярко накрашенными губами.

— Почему люди уезжают, не работают здесь?

— Кто у нас уезжает? — взвивается администраторша. — Работы у нас нет, это да. Работа есть в городе. Утром все туда едут, вечером возвращаются. Дорога жизни. Все работают там, где платят.

— Не там, где платят, а там, где условия создают! Вы тут хотите народ совсем на колени поставить? — фермеры начинают говорить хором.

— Не мы хотим, а закон Краснодарского края, — важно режет администраторша.

Против закона фермерам возразить нечего. Мужики начинают мрачно исследовать дырки на рукавах.

— Да и как можно работать, когда народ тебя просто ненавидит, — роняет в сторону один из фермеров.

Все снова начинают орать:

— У нас собаку пристрелили. Прямо грохнули пулей в голову. Пленку сняли с теплицы. Унесли…

— На моих теплицах дом был полностью жилой. Его разбомбили весь. Крышу сняли. Срезали провода…

Тем временем на маленькой площади перед администрацией шумят собравшиеся. Человек десять. Всего же в большом старинном Львовском народу около пяти тысяч. Это исконный земледельческий центр России, можно сказать, ее черноземное сердце. Если глянуть окрест, увидишь черные плоские поля, увитые лентами мелких речушек, блаженно разлегшиеся в тепле прозрачного мартовского солнца. Все здесь устроено как одна огромная теплица, заботливо укрытая прозрачным полиэтиленом неба.

Народный сход села Львовское наглядно демонстрирует результат многолетнего и яростного одиночества людей, которые давным-давно запутались в хитросплетениях законодательной логики и отлично понимают свою ослепительную трудовую ненужность. Все, что обещают закон и здравый смысл нормально организованного хозяйства, давно летит мимо них, свистя в свежем кубанском воздухе чужим счастьем востребованности. Их главная работа — ненавидеть всех: власть вообще, местную администрацию в частности, арендаторов, китайцев. Это крикливый сельский базар, в котором нет ни смысла, ни логики. Все воюют против всех. Один из этапов военных действий сейчас закончился мнимой победой: китайцев, врагов номер один, все-таки выгнали. Но на их место пришли арендаторы — это враги номер два. Единственный друг народа, президент, далеко, и добраться до него трудно. Народ поет про бурлаков на Волге, песню столетней давности, и не видит оснований менять слова. Пока война длится, а песня поется, земля будет стоять непаханой, а любые попытки ее обрабатывать будут  восприниматься как еще одна форма воровства и изощренного надувательства.

— За что вы так не любили китайцев? — спрашиваю почтенного бородатого старика Владимира Алексеевича.

— Как за что? Травили людей!

— Но все анализы дали хорошие результаты. Никаких нитратов выявлено не было. Вы не доверяете контролирующим органам?

Владимир Алексеевич убедительно режет воздух ребром ладони.

— Совершенно верно. Доверия вообще никакого нету. Наш глава взял и съел помидор. Вроде как — смотрите, я ведь живой после этого. Я ему тогда честно сказал: все это вранье, показуха.

Ольга, из самых крикливых, звонко и привычно витийствует, радуясь наличию аудитории.

— Властям нужно обратить внимание на таких, как я. Во Львовке не лентяи живут, а трудяги. Мы сами могли бы кормить и себя, и всех.

— Так в чем проблема?

— Не обращают на нас внимания, вот проблема, — Ольга складывает губы бантиком и важно кланяется на все стороны, чтобы всем было слышно. — Я пришла в сельсовет: «Дайте землю». Бабкин сказал: «Обращайся в администрацию». Я обращалась. Меня отправили в управление сельского хозяйства, а сельское хозяйство отправило меня домой, потому что я финансово неспособная. Кого-то поддерживают, а кого-то нет. Хотя закон гласит совсем другое. Что нужно? Владимир Владимирович Путин нам здесь очень нужен. И спасибо Игорю Дударчуку, что он убрал отсюда китайцев. Россия для россиян. Село Львовское для нас.

— Виктор Владимирович, — я снова иду к сельскому главе, — вот женщина говорит, что она хочет работать. Что ей делать?

Бабкин обреченно и устало разводит руками.

— Землей распоряжается Северский район. Неоднократно об этом говорилось, но никаких заявлений не было. Только слова. Кто хочет, тот работает.

— А я хочу! — снова встревает Ольга, — вот посмотрите на меня (демонстративно кружится на месте). Двадцать лет с этими бумажками хожу, а результата ноль.

Я постепенно начинаю понимать путаный механизм здешнего предпринимательства. Чтобы получить землю, нужно иметь средства. Средства можно получить в банке. Но банк выдает кредиты только под залог земли. По этому заколдованному кругу сельский народ ходит вот уже двадцать лет. Но дело, похоже, не только в этом.

— А я, может, сад хочу посадить. Красивый такой сад. И жить в нем, — продолжает горластая Ольга. — Вот китайцам дали, а мне не дают. Чужие, наверно, больше платят. Теперь они уехали, и никакого сада не будет. Все. Одна пленка на полях осталась.

— Ну, пленку, наверное, можно убрать?

— И кто ее будет убирать?

— Вы. Это же ваша земля. Один субботник — и все дела.

— Вы неправильно ставите вопрос, — строго вмешивается в разговор Дударчук. — Это работа администрации. На сессии надо поставить вопрос о выделении средств и решении этой проблемы. Это не наша работа.

— Знаете, — негромко замечает Дробчек, — я тут объявление давал в местной газете. На работу приглашал. Никто не пришел. А я не на субботник звал. Я деньги платил.

— Правильно. Потому что народу проще ничего не делать, чем получать гроши, — резюмирует Саша.

— Где свои не смогли пробить, там чужой пробивает, — вступает Владимир Алексеевич. — Это коррумпированность властей. Вот вы как сюда попали? — обращается он к фермеру.

— Занимался заготовкой сельхозпродукции, — миролюбиво объясняет тот.

— Ага, да ты перекупщик!

— Не может человек и выращивать, и реализовывать одновременно, — фермер спокоен и терпелив. — Если вы будете это совмещать, прогорите с чем-нибудь обязательно. Я покупал помидоры у китайцев и возил их в Москву. Все. В Москве всех устраивало качество.  

— А анализы делали?

— Везде делали. И в Краснодаре, и в Москве.

— Да вы там все проплатили!

— Ничего я не проплачивал, — обижается фермер.

— Не верю!

— А вы сами пробовали начать производство? 

— У меня дома теплицы, я всю жизнь этим занимаюсь. А в аренду брать у меня уже возраст не тот, — теперь обижается Владимир Алексеевич.

— Ну вот, человек решился. Что же вы его клюете?

— Мы не клюем. Я просто говорю, что это неправда, что он делал анализы. Еще посмотрим, как дело пойдет. Сейчас он завезет эти китайские химикаты…

— Вы завезете китайские химикаты?

— Нет, у меня договора со здешними организациями, которые будут поставлять местные удобрения, сертифицированные Российской Федерацией.

Я слушаю крикливый и звонкий гомон и пытаюсь представить себе жизнь этих людей. После падения колхозов местные получили земельные паи, которые легли на их плечи грузом бессмысленным и неподъемным. Одна крестьянская семья никогда такой участок обработать не сможет. Нужны техника, семена, рабочие руки, то есть деньги. Но денег на селе нет. А значит, нет и работы. Роскошная краснодарская земля или пустует, или сдается в аренду. Из серьезных предприятий во Львовке худо-бедно существуют два: Краснодарская крупяная компания и странное место, где вьют морские канаты. Местные жители оказались предоставлены сами себе. С одной стороны, им говорят: развивайтесь, работайте, создавайте свои сельскохозяйственные фирмы. С другой — законодательный механизм устроен так, чтобы превратить предпринимательство в отчаянный героизм. Этот парадокс в буквальном смысле сносит людям крышу. Здесь, в скромном заурядном селе Львовском, передо мной разворачивается вся сказочная география русской жизни, состоящая из трех китов-небодержателей: народа, власти и фермеров-одиночек. Каждый из трех китов играет положенную ему роль: народ дичает и утешает себя сладостными мечтами о садах и недостижимой справедливости, власть молчит, а фермеры яростно работают, сопротивляясь наступающему со всех сторон безумию.

— Вы сильно рискуете, когда начинаете работать на земле? — пытаюсь я понять, что творится в головах моих героев-одиночек.

— Конечно! Денег под проценты столько заняли, что, если ничего не вырастет, потом всю жизнь не расплатимся, — говорит Дробчек, покусывая воротник собственной куртки.

— А какие у вас ставки?

— Да вы что? — рычит нервный Этман. — Вы не в этой стране живете, что ли? Не знаете, какие ставки?

— Вот такие варианты приходится изобретать, — Дробчек выделывает грязными ладонями причудливые фигуры над головой. — Надо взять машину в кредит, чтобы потом поменять ее на ящик семян. А прийти так просто, сказать по-честному: помогите, дайте нам семена — нет. Вот у меня, допустим, кредита на сегодняшний день два миллиона. Полмиллиона под 18%, а все остальное выше, до 26. И все еще пытаемся как-то бороться.

— Так это хороший процент, — завистливо комментирует еще один фермер. — Есть легальные ростовщики, под 7% в месяц дают деньги. Хошь бери, хошь нет.

— Прижмет — будешь брать и эти деньги.

— А вы сможете отбить кредит?

— Пятьдесят на пятьдесят. Чистый риск. Вот мы сейчас рассаду заказали на 170 тысяч и семян купили на 300 тысяч. Высадим, будут морозы — все. Полмиллиона похоронить.

— Есть в собственности машины, квартиры, которые потом продадутся, — меланхолично добавляет Лим.

— А что нужно сделать, чтобы было по уму?

Фермеры мрачно замолкают и снова начинают исследовать собственные засаленные рукава. Вопрос этот для ребят явно праздный. От них ничего не зависит. Желание производить помидоры здесь не более чем безумная прихоть, не вписанная в местный социальный проект.

— Не мешать нужно людям, а помогать, — устало подает голос фермер. — Хотя бы просто не мешать.

Правда Лени Уткина

— Вы что, действительно думаете, что китайцев отсюда эта инициативная группа выгнала? — спрашивает меня Уткин. — Да нет же. Это просто перед Олимпиадой зачистили мигрантов.

Только что закончился народный сход, мы еле держимся на ногах от усталости и едем в Северскую ужинать и разговаривать за жизнь.

Имя Леонида Уткина в окрестностях села Львовское звучит примерно так же, как в сказке про Кота в сапогах — имя маркиза Карабаса.

— Чьи это теплицы? — спрашиваю я, проезжая мимо бурно копошащегося по хозяйству народа.

— Леонида Николаевича Уткина.

— Чья это земля?

— Леонида Николаевича Уткина.

Мифический Леонид Николаевич — самый крупный землевладелец в окрестностях Львовского. Минувшей осенью он оптом по бросовой цене купил 260 га местной земли у плачущего Дуна, чем спас того от полного разорения и возбудил яростную ненависть всего села. Впрочем, у тех, с кем Уткин работает, он пользуется абсолютным уважением. Со всех сторон в его необъятных угодьях слышится почтительное: «Леонид Николаевич велел. Леонид Николаевич купил. Леонид Николаевич принял решение». Уткин представляется мне крупным мужиком с пузом и мятым галстуком из бывших колхозных председателей. Старый уазик он сменил на новый джип и теперь мечется по своим владениям, решительно ступая в жирную краснодарскую грязь высокими болотными сапогами.

Какие-то люди, работающие на его хозяйстве, по цепочке передают, что Леонид Николаевич хочет поговорить с журналистом. Через ту же цепочку договариваемся встретиться вечером у главы села. Не пришел Леонид Николаевич, думаю я, окидывая глазами пятерых собравшихся вечером фермеров. Никаких галстуков и мятых пиджаков. Веселые матерые мужики, покрытые слоем неотстирываемой кубанской грязи. Только в углу сидит аккуратный молоденький паренек с лицом старательного детдомовца — большие глаза с мальчишескими, загнутыми вверх ресничками, короткая стрижка, детские круглые щеки.

— Вы Леонид Николаевич Уткин? — наудачу спрашиваю у паренька.

Навстречу поднимаются густые реснички:

— Можно просто Леня.

Черт возьми, похоже, это и есть мой положительный герой!

Лене Уткину скоро исполнится 28. Есть жена и дочка. Обе красавицы и умницы, правда, Леня их почти не видит: связаться с теплицами — значит обречь себя на три часа сна в сутки и бесконечную работу, работу, работу. Эти самые теплицы буквально свалились на голову Лене прошлой осенью. До той поры он никогда ничего не сажал, не сеял, а мирно и тихо торговал сельхозпродукцией. Собственно говоря, так Леня и познакомился с местными китайцами — покупал у них помидоры и гнал фуры в Москву, Екатеринбург, Новороссийск. С китайцем Дуном Леня быстро подружился. Они принадлежат к одной человеческой породе трудоголиков, которым все нипочем, пока есть голова на плечах. Вообще Леня китайцев уважает.

— Они готовы были работать круглосуточно, понимаете, — объясняет Леня, ведя машину по темному шоссе. — Весь день на ногах, а потом я ночью им фуры пригонял, так они до утра готовы были ящики грузить. Когда спали, не знаю.

— Как вы решились купить землю? Вы же никогда на ней не работали, — спрашиваю я.

— А выгодно было очень, — здраво рассуждает Леня. — Дун же понимал, что если он не продаст, то все потеряет. И продавал очень дешево. Но хотел, чтобы только я у него купил. Никому больше не доверял.

— Почему?

— Потому что я несколько лет у него помидоры покупал. В рассрочку, на слово. И я его не кинул ни разу. Я не могу кинуть человека, который мне доверяет. Вообще не могу кидать. Тот, с кем ты работаешь, он тебе как… нет, ближе, чем брат. Если мы вообще хотим, чтобы у нас чего-то там работало, только так можно. Все должно быть прозрачно. Доверяешь — тогда все будет. Без проблем.

«Без проблем» — это любимое присловье Уткина. Он говорит это так, будто разбивает бокал с шампанским: решительно и бесповоротно. Если Уткин сказал «без проблем», значит, так и будет.

— Я из очень бедной семьи, — неторопливо и очень достойно рассказывает Уткин, — меня мама одна воспитывала. Денег не было совсем. Я начал с мобильных телефонов, в 16 лет. Просто взял тумбочку старую, поставил на рынке и сверху положил телефон. Мой. Потом друга одного. И без проблем.

История Уткина — это специфическая история отечественного бизнеса, диковатого и причудливого. Продажа мобильных телефонов, добыча цветмета из старых автомобилей — таков наш путь самурая. Несколько раз Уткина кидали партнеры. Несколько раз — государство. Леня продавал машину и квартиру, оставаясь в буквальном смысле без гроша.

— Я в 10-м году купил пшеницу, загрузил фуры и погнал в Новороссийск, скупщику, — с веселым дворовым акцентом рассказывает Уткин. — У меня машины дошли до границы, а там раз — шлагбаум. Все. Дальше не едем. Оказывается, было принято такое решение, что Краснодарский край не будет вывозить продукцию. И никому не сказали, никого не предупредили. Я гоню машины назад к поставщикам: так и так, Новороссийск не принимает. А они мне: не, нам эта пшеница не нужна, нам деньги нужны. И все. Я так попал тогда. Машину, квартиру продал — все вообще.

— И как же поднялись?

— Знаете, мне это даже нравится, — усмехается Уткин. — Когда такое случается, очень быстро понимаешь, кто тебе друг, а кто нет. Как поднялся? Позвонил по номерам в телефонной книжке, прямо подряд звонил: так и так, выручайте. Ну и все. Ребята дали денег. А уже через полгода я все отдал. Без проблем.

— А почему бы вам было в суд не подать? Не потребовать компенсации?

Леня заразительно хохочет смехом взрослого человека, который разговаривает с ребенком.

— Как вы себе это представляете? Я пока буду судиться, столько денег потеряю и ничего не докажу. Это бессмысленное занятие просто — бороться за какую-то абстрактную справедливость. Лучше я это время потрачу на то, чтобы новое дело запустить. И нервы сберегу, и дело сделаю. Вы видите, как тут все устроено? Здесь нельзя ни у кого ничего просить. Надо рассчитывать только на свои силы. Мы же в России живем…

У партнеров

    Реклама