Приобрести месячную подписку всего за 350 рублей
Самое интересное за месяц с комментариями шеф-редактора. То, что нельзя пропустить!

Три сцены о любви и терроре

2015
Валерий Мельников/РИА Новости

Как быть убедительнее радикальных проповедников

22 ноября в Нальчике была обезврежена лаборатория по производству бомб, 11 боевиков уничтожены. Была обезврежена террористическая группа в Москве, и еще, по нашим данным, арестованы минимум десятки человек по подозрению в терроризме только в ноябре. Тем не менее активность силовиков, уменьшая вероятность терактов, не способна сама по себе уменьшить базу вербовки террористов. Радиальный исламизм вообще в мире и в некоторых российских регионах имеет массовую поддержку в результате распада государства или коррупции как иллюзорно «справедливая» альтернатива очевидно несправедливому миропорядку. Военное и полицейское насилие борется с симптомами, а не с самой болезнью. Победа в этой войне может быть у тех стран, кто сможет построить более справедливое и осмысленное социальное устройство, кто сможет опереться не только на силу, но и на любовь к ближнему.

Сцена 1

Молодые прихожане в мечети спрашивают недавно назначенного к ним в село имама:

— Скажи, имам, а можно ли верующему мусульманину носить талисман?

— Ни в коем случае! — отвечает имам. — Какой талисман? Зачем талисман? Не ищете ли вы, о, готовые стать заблудшими, посредника между собой и Аллахом?

Молодежь уходит довольная, ей нравится ответ имама. Но скоро до нее доходят разговоры о том, что, мол, совсем по-другому имам отвечает тем жителям села, которые старше:

— Хочешь талисман? Я сделаю тебе талисман! Ничего нет такого в том, чтобы носить талисман.

Бумажка с молитвой, написанная самим имамом и аккуратно зашитая в кожаный мешочек, перекочевывает из рук имама в чей-то карман, а из кармана в руки имама — пятьсот рублей. Хитрый имам. Изворотливый. Он знает: те, кто постарше и вышли из Советского Союза, верят в Аллаха по-своему, у них – свой советский ислам, а те, кто помладше, впитали ислам, пришедший сюда из восточных стран после распада Союза. Имам объявляется лицемером, вертящимся, как уж на сковороде, желая угодить и тем и этим. Имам изгоняется из села.

Об этом случае мне рассказали на месте событий в Дагестане. Дополнив рассказ еще одним действующим лицом — молодым и праведным (с точки зрения молодежи) человеком, который отучился в Медине и теперь орудовал религиозными постулатами в том же селе. Молодежь сплотилась вокруг него, и, внемля неоднократно его боголюбивым словам, избрала свой путь, и лежал он через Турцию в Сирию. Многие уехали, но немногие вернулись. Немногие вернулись, но еще меньше было выживших на той священной земле, которая, по словам толкователей хадисов, там и находится, в Сирии непосредственно.

Подобно правдолюбивой молодежи того села, читатель может заметить первое очевидное – ух, и лицемером же был тот имам! А можно, напротив, обратить внимание на второе неявное, на внутренний мир людей, мыслью так яростно вцепившихся во всего лишь вещицу. В бумажку на ремешке. Что происходит в тех умах, не занятых чтением отвлеченных от религии книг или изучением какой-нибудь не сложной науки, которой в этом возрасте следует овладевать? Значит, ум, занятый талисманом, — прост и ленив. Но не один ум, а много умов во многих селах. И это  пострашнее имама-лицемера.

Несколько лет назад я гостила в медресе у дербентского шейха, проповедовавшего традиционный и с точки зрения светской власти хороший ислам. Паства его была велика и простиралась далеко за пределы собственного села. Там я стала свидетелем такой сцены: ученики расселись вокруг своего шейха, а тот занял место на возвышении и разрешал задавать себе вопросы.

— Учитель, — срывающимся от волнения голосом вопрошал ученик, — а по каким местам Всевышний дозволяет жену бить?

— Учитель! – призывал другой. – А какие части барашка есть нельзя?

Глядя в их горящие религиозным трепетом глаза и на то, как они прикладывали руки груди, было заметно – души в них совершали попытки пошевелиться. А есть версия: не может внутренний мир человека шириться, углубляться и богатеть без движений души, которые в некоторые разы едва заметны, как трепет при встрече с прекрасным, или кровавы, как бывает в моменты потрясений.

И вот люди трепещут, пытливо вглядываясь в лицо своего учителя, люди желают знать дозволенные Аллахом места для битья, чтобы не обрушить на себя гнев Милостивого и Милосердного. В карманах некоторых из них прячутся достижения высоких технологий, айфоны. Они стремятся к чему-то, что выше. Но они все равно не могут и мысли допустить о том, что, а вдруг Аллах вообще и не хочет, чтобы кто-то кого-нибудь бил. Не потому что они кровожадные. Нет. Но они, как айфоны, — функция в них либо заложена, либо нет. Так вот функции пересмотра слов Всевышнего в подавляющем большинстве мюридов нет. 

В те времена в республике шла война за души. Две стороны с силой перетягивали их на себя, как канат. С одной стороны, радикалы. С другой — умеренные традиционалисты. Вот из последних и был тот дербентский шейх. По количеству мюридов он уступал разве что Саиду-афанди. Оба, хоть и были стары, уверенно оттягивали канат на себя. То есть в сторону «хорошего ислама».

Чуть позже шейх дербентский был расстрелян во дворе собственного дома. Через несколько лет я снова навестила его медресе, и в нем жизнь уже не била ключом. Ведь дербентский шейх выпустил канат из своих рук.

К Саиду-афанди пришла смертница. Он принял ее в своем доме, как принимал там любого. Умерли они вместе. И тут можно было б сказать что-то эмоциональное, но лучше обратиться к фактам. Вдова, бывшая актриса драмтеатра, двадцать девять лет, муж — член террористического подполья, был убит спецслужбами. Она сошла от горя с ума, потом исчезла из поля зрения прежних своих друзей и знакомых. И объявилась с поясом шахида на последнем своем представлении, в котором старичок-шейх, сам того не ведая, должен был сыграть вторую главную роль.

Конечно, она исповедовала ислам. Практически все смертники новых времен исповедуют ислам и умирают с криком «Аллаху Акбар», а не «Слава Иисусу Христу!». Но было ли в ее действе что-нибудь от религии? Логика ее, скорее всего, мало чем отличалась от логики тех вдов, которые, давая мне анонимные интервью, допускали, что могли бы совершить теракт. На их языке это называлось «отправиться к мужу». Муж ждет их в раю. В раю несомненно, он ведь шахид, погиб на пути Аллаха, а значит, сразу катапультировался в рай. Какой шанс у его вдовы, умерев, оказаться в том же месте? Небольшой. «Рай нужно еще заслужить», — говорили мне вдовы. Стало быть, следует заслужить любовь Аллаха. А как ее заслужить? Доказав Аллаху свою любовь. Ведь он принимает в рай любимых. А как доказать Аллаху свою любовь? Погибнуть самой и прихватить с собой дополнительных (неверных) людей, впрочем, совсем не желающих отправиться в том же направлении, но это в принципе для будущего шахида неважно.

«Простите, любовь? Я не ослышалась», — хотелось спросить мне, и я бы спросила, не знай точно, что спрашивать об этом бесполезно. Так же бесполезно, как искать в айфоне несуществующую функцию. И я объясню почему. Из историй смертниц, изученных мной за время работы на Северном Кавказе, я сделала один вывод. Неприятный и неприемлемый. В том смысле, что мне не хотелось его признавать, ведь я считала себя гуманистом, а в выводе этом от гуманизма не было и следа. Вывод такой: если женщина оказалась в подполье через мужчину, которого она, как ей кажется, любит (а я позже объясню, почему говорю «как ей кажется»), то извлечь ее оттуда назад почти невозможно. Невозможно, пока она продолжает хотеть быть с находящимся там мужчиной. Очень легко уговорить ее на смерть, когда тот мужчина убит и обретается, как ее уверяют его радикальные братья, в раю. Очень легко убедить ее в том, что он умер только для здешней жизни, а там он есть, и он ее ждет. Причем ждет с нетерпением. И в этот момент вокруг него танцуют аж семьдесят две прекрасные гурии. Он их заслужил. К гуриям я еще вернусь, у меня и к ним есть разговор. А сейчас про любовь.

Итак. Любовь? Простите, я не ослышалась? Если вы рветесь к погибшему, жизнь без которого на земле невыносима, то это — не любовь к Богу, а тоска по мужчине. Если же вы тоскуете по мужчине так, что жизнь без него на земле невыносима, то это — не религиозный фанатизм и не ислам, а тяжелая форма депрессии. Ее должны лечить психологи, но, к сожалению для вас, ее лечат религиозные проповедники.

Настоящая любовь  добра. Это о ней можно сказать точно. Настоящая любовь не уходит, когда человек, на которого она обращена, исчезает. Любовь не собирает жертву. Любовь не ищет вкуса крови. Любовь мягка, а не жестока, и не требует от того, кто любит, менять свои идеалы, когда те идут от сердца, ума и от души. Любовь не соседствует с ненавистью. Страсть — да, соседствует с ней. Гормональные всплески – пожалуй. Но любовь настоящая, заполняет любящего добром, не оставляя места для злого. Даже если есть на кого злиться, кого ненавидеть и кому мстить. Любовь не хочет тратить на них свое время. Любовь все знает. Любовь будет просто любить.

Иногда мне приходилось говорить с близкими жертв теракта, тех, кого якобы любящие Бога, уходя, забирали с собой. Они говорили мне о тоске, о боли. Они сожалели о том, чего не успели вместе с любимым, о мечтах, не воплотившихся в жизнь. Но о ярости не говорили они. О ненависти молчали. Мне самой иногда казалось, что эти утратившие любимых люди воспринимали террористов не как живых существ, а, скорее, как бездушную функцию, заложенную в сегодняшний быстро глобализирующийся мир. Да, как о людях свободных они не думали о них. И если бы я, разговаривая с террористическими вдовами, точно не знала, что слова мои бесполезны, я б сказала им, что они никогда не окажутся в раю. Ни они сами, ни их мужья.

Но если б я вдруг почему-то решила пуститься в объяснения, то они звучали бы так: Бог добра видеть не должен. Этот момент был бы самым сложным для объяснения. Многие приверженцы всех религий совершают добро во славу Господа. Совершают добро, чтобы им воздалось. Пока лишь горстка людей в этом мире способна совершать добро из любви — не к Богу и не к благодеяниям. А просто из любви, которая дает возможность разглядеть за, может быть, противной, дурно пахнущей или просто вызывающей неприязнь оболочкой другого человека  душу. Совсем немногие помогают не потому, что Бог накажет за то, что не помогли. И не для того, чтобы понравиться этому самому Богу. А потому просто, что другая душа страдает, а другая душа – это тоже ты или, может быть, в ней – Бог. И если Бог все же есть, то наверняка ему гораздо приятней, когда люди, совершая добро, не призывают его в свидетели.

Перейдем от добра к злу. Вот его-то Бог не оставляет без внимания. Со злом все проще. Человек, которому причиняется зло, — такой же ребенок Бога. И в ситуации, когда над ним совершают зло, этот ребенок Бога зовет Бога через свои страх и боль. А Бог, когда зов пропущен через такой мощный фильтр, не может его не услышать. Не может не увидеть злодея. Не может не знать того в лицо.

Дальше я бы строила беседу так. Ну, хорошо, сказала бы я, вот вы в раю, допустим. Состоялась первая встреча с вашим Богом, который никак не мог принять вас в свои райские кущи, пока вы не уничтожили пару десятков его детей. Вот он вас принял как героя, шахида, заслуженного умершего. И что дальше? Как будут развиваться ваши отношения с Господом? Вы будете любить его за то, что он в качестве доказательства вашей преданности ему потребовал от вас умереть? Любить или бояться? А такой Бог, вы думаете, будет любить вас? Это — отношения Бога и души или хозяина и слуги? Больше похоже на второе.

Перейдем к гуриям. Хм. Если ваш погибший вас так любит, то зачем ему другие девушки в раю, водящие вокруг него хоровод? И еще вопрос посерьезней: «А разве не рай с тем, кого любишь?» Зачем вашему любимому понадобилось искать другого рая от вас? Я знаю, что б мне ответили на это: «Нас преследовали. Нам не давали покоя. В нашей жизни не было справедливости. Ему пришлось умереть».

С этим утверждением пришлось бы частично согласиться. Известно: там, где люди становятся радикалами, жизнь бедней, а власти творят произвол. Социальные же блага, кажется, скучившись над развитыми обществами, дождем возможностей проливаются только на исторически благополучных. И все же, притом что социальное неравенство — большая несправедливость, оно никак не оправдывает террористических атак. И не оправдает их никогда.

Если исходить из того, что с точки зрения психологии  душа — это концентрат опытов и переживаний человека, то чем может быть наполнена душа того, кто всю жизнь терпел несправедливость? Религии говорят: душа — вместилище Бога. Приняв оба утверждения, можно попробовать представить и ту душу, и Бога в ней. А потом не удивляться тому, что он — именно таков. И не говорить, что, к примеру, у террористов из Парижа все было и дождь благ проливался над ними тоже. У них было, а у их гонимых, бомбимых сородичей, оставшихся на исторической родине, — нет. Несправедливость, творимая над братьями по крови и вере, — сильное средство манипуляции. Несправедливость — вообще одно из ее основных средств. Манипуляция тем успешней, чем четче можно обозначить врага — виновника несправедливости. С завербованными женщинами все еще сложней. Они носят в себе не только обиду на несправедливость, но и страсть к мужчине. Именно гормональные всплески стараются вызвать агенты смерти, вербующие вживую или через интернет. Поэтому говорить с актрисой, держащей путь к шейху, покорно готовому принять все, что ниспошлет ему Всевышний, было бессмысленно. Даже если б кому-то удалось задержать ее на минутку в пути.

Сцена 2

Я ела в кафе салат с моцареллой, а женщина в хиджабе молилась буквально у меня под столиком. Во всяком случае, когда она, сидя на коленях, наклонялась, чтобы приложиться лбом к полу, мне казалось, сейчас она уткнется мне в ноги. Закончив молитву, женщина поднялась и с вызовом посмотрела на меня. Молитвенное время. Я не молюсь, а она  молится. Она — хорошая. Я — плохая. Было это в Махачкале.

Тут я бы хотела вернуться к старичкам шейхам. Можно разделить ислам на хороший и плохой. На тех, кто спокойно молится себе и живет, и на тех, кто молится, живет и готов в любое время взять в руки оружие ради будущего рая, ради защиты чести Аллаха, которого, впрочем, по их мнению, можно обидеть одним лишь тем, что ты ешь моцареллу в молитвенное время и не хочешь, как они, быть хорошей.

К примеру, если б та женщина думала не о том, как доказать свою преданность Всевышнему, а о том, чтобы не смущать человека, который ест в кафе, а не в мечети, в этом была бы чуточка от любви к человеку. Если бы она не думала о том, как доказать окружающим свою любовь к Богу, в этом была бы чуточка от любви к Богу. Но для того чтобы она это понимала, не нужно делить ислам на плохой и хороший. Достаточно было бы просто хорошего светского образования. Не купленного диплома, не сданных за взятку экзаменов, а настоящих знаний, которые вызывают к себе у учащегося  искренний интерес и уважение.

Сцена 3

То же село, из которого был изгнан имам, не выработавший в себе единообразного отношения к талисманам. Сельская школа. Ученики четвертого класса. Когда-то за этими партами, на их месте, сидели те девочки и мальчики, которые выросли и в этом году отправились воевать в Сирию на стороне исламистов. Я задаю им вопрос: «А кто самый лучший человек на свете?» Они растерянно смотрят на меня, на учителя, ожидая подсказки. Потом кто-то робко произносит: «Мама».

— Мама! — повторяют за ним остальные.

Когда они еще немного подрастут, ловцы душ набросятся на них со своими идеями. Защитить их мог бы не «хороший ислам», а хорошее образование. В этой школе — оно плохое. А в соседней школе, находящейся в селении Салик, с родителей учеников за сдачу ЕГЭ берут десять тысяч рублей. Директор той школы, по словам родителей, не виноват — платить взятку требует министерство образования, а оно находится в Махачкале.

Кроме образования, нужна еще, разумеется, все та же любовь. Желание защитить от радикальных идей маленьких людей должно быть продиктовано не страхом (они вырастут и нас взорвут), а любовью — настоящей. В данном случае она — это способность увидеть за чужой человеческой оболочкой душу, а даже не отражение своей собственной добропорядочности и толерантности. Только в этом случае может случиться добро, от которого Бог отвернется — растроганный. Отвернется, чтобы не вмешиваться в тот процесс, который происходит между человеком и человеком и ради которого Бог и создал человека.

№25 (401)
Подписаться на «Эксперт» в Telegram



    Реклама




    Аквапарк на Сахалине: уникальный, всесезонный, олимпийский

    Уникальный водно-оздоровительный комплекс на Сахалине ждет гостей и управляющую компанию

    Инстаграм как бизнес-инструмент

    Как увеличивать доходы , используя новые технологии

    Армения для малых и средних экспортеров

    С 22 по 24 октября Ассоциация малых и средних экспортеров организует масштабную бизнес-миссию экспортеров из 7 российских регионов в Армению. В программе – прямые В2В переговоры и участие в «Евразийской неделе».

    Российский IT - рынок подошел к триллиону

    И сохраняет огромный потенциал роста. Как его задействовать — решали на самом крупном в России международном IT-форуме MERLION IT Solutions Summit

    Химия - 2018

    Развитие химической промышленности снова в приоритете. Как это отражается на отрасли можно узнать на специализированной выставке с 29.10 - 1.11.18

    Эффективное управление – ключ к рынку для любого предприятия

    Повышение производительности труда может привести к кардинальному снижению себестоимости продукции и позволит российским компаниям успешно осваивать любые рынки


    Реклама