Самое интересное за месяц с комментариями шеф-редактора. То, что нельзя пропустить!

Олени из фольги, олени имбирные

2015

Новогодний Донецк между войной и миром

В Донбассе сейчас стреляют мало, в центре Донецка жизнь внешне уже чем-то напоминают мирную, праздничную: мандарины, гирлянды на фасадах, новогодние распродажи. Постепенно стали возвращаться беженцы, и гражданское население города зримо поделилось на фронтовиков и тыловиков, теперь они пытаются заново найти общий язык. Спецкорреспондент «РР» слушала разговоры в кафе, магазинах, на остановках предновогоднего Донецка

«Убили нашего летчика»

Кофейня Don Coffee в центре города открылась прошлой зимой, 15 февраля — четко в тот день, когда было объявлено перемирие, которого ждали так, как можно ждать только чего-то действительно грандиозного и важного. А когда Вова обустраивал это маленькое, взятое в аренду помещение скамейками из поддонов, четырьмя столиками и стойкой, за которой теперь с 10 утра до семи вечера стоит его жена Аня, город еще подвергался массированным обстрелам со стороны Песок, аэропорта и Авдеевки. Люди прятались в подвалах, и казалось, что больше никто и никогда в этом городе не будет пить кофе.

В углу за столиком сидит дизайнер Ирина, вернувшаяся из Сургута. Похожа на марсианина, который в связи с иноземным вторжением ненадолго покинул свою планету, а, вернувшись, ее не узнал. Кажется, у Ирины комплекс вины перед теми, кто во время вторжения оставался на месте. Она вырезает оленей из фольги, чтобы украсить ими «Don Coffee». Таково постановление властей республики – заведениям, находящимся в центре, изыскать не менее 500 рублей на то, чтобы украситься к Новому году.

 zzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzo2.jpg

Стоящее напротив кофейни бывшее министерство угля уже оделось по фасаду желтыми и голубыми гирляндами, оставшимися в наследство от Украины. Тут же на площади рабочие собирают елку. В этом году ее обещали с сюрпризом. Местные строят предположения о его характере, гадают — 31 декабря, когда пробьют часы, елка выстрелит новым секретным оружием в сторону Киева или же из нее выйдет Порошенко с красным носом и скажет: «Ребята, давайте жить дружно!». 

На подоконнике кофейни стоит самовар и мерцает вставленными в брюхо витражными стеклами — желтыми, красными, синими. Его изготовил отец Макса, когда витражное производство, на котором он работал, закрылось из-за войны. Самым сложным этапом в изготовлении стал поиск самовара в Донецке.

Окно показывает по-прежнему пустеющий с наступлением темноты город. На большом экране телевизора, висящего над стойкой, мелькают танцующие изгибающиеся тела зарубежных исполнителей. Горит свет. Блестят первые олени, подвешенные на веревочках. Перед закрытием в кофейне остались только свои. По кругу ходят их разговоры о возможностях маленького бизнеса в послевоенном городе.

— Стемнело — и все, город умер, — произносит Макс, выглядывая в окно.

— Такая Припять… — Аня подпирает подбородок ладонью. — Как-то воодушевляешься, когда город вечером живет. Хочется, чтобы инфраструктура работала, как раньше, торговые центры, кинотеатры. Сейчас все такие грустные.

— Даже во время войны люди не были такими грустными, как сейчас, — отзывается Вова.

— Думали, война закончится, и сразу наступит что-то хорошее, — вставляет Аня.

— Но война закончилась, а хорошее на наступило, - говорит Макс.

— Раньше, до войны жили и думали: впереди только хорошее, — говорит Аня. — Сейчас живешь и думаешь, как бы еще хуже не стало. Неопределенность.

— Неопределенность, — вздыхает Макс.

— Неопределенность, — повторяет Аня. — Теперь и в Париж не полетишь, — задумчиво добавляет она, — там столько террористов развелось.

— Ага, — соглашается Макс. — Пусть теперь тоже хлебнут, как мы весь год хлебали. Ну а че? – виновато спрашивает Макс. — Еще этот Эрдоган. Да его турки сместят в секунды, как только Турция начнет доходы терять. Убили нашего летчика!

В эти дни в общественных заведениях Донецка можно услышать, как посетители обсуждают сбитый российский СУ-24. При этом часто произносятся слова «наш летчик». И, возможно, больше, чем переход на рубль, больше, чем переход на российское телевещание, это словосочетание определяют национально-ментальную принадлежность города.

— Кошмар. Третьей мировой попахивает, — говорит Аня.

«Никто не готов умирать»

Кажется, запах третьей мировой в городе появился только сейчас, и тянет им из телевизора, практически исключившего из своего вещания Донбасс и Украину. И если раньше смертью пахло только в Донбассе, то сегодня из международных новостей приходит чувство, что от нее не скрыться нигде: ни в благополучном Париже, ни в Москве, ни в других не имеющих линии фронта городах, чье население не мобилизовано ни физически, ни морально.

 zzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzo3.jpg

— Не знаю, — говорит Макс, — я хоть и в напряжении все это время прожил, но я не готов умереть! Лично я – не готов! — повторяет он тоном бдительного покупателя, которого не проведешь. — В Париже люди были не готовы умирать, и тут тоже никто не готов.

— Я даже когда дома сижу, слышу: летит, свистит, думаю – «Ой, а я не готова!», - смеется Аня. – Говорю: «Мимо, пожалуйста, летите мимо!».

— И я не готов, ни потом, ни сейчас! – с напором повторяет Макс, возмущенный самой мыслью о том, что кто-то тут, в Донецке больше, чем москвичи или парижане, может быть готов умереть.

— Погода в Донецке — «обещают Град», - высовывается из-за стойки Вова.

— Это донецкий юмор, - предупреждает подругу из Сургута Аня.

— Го-то-вы, - Макс пробует каждый звук в этом слове. Допивает свой латте. – Даже когда в тебя снаряд летит, все равно думаешь: «А я не готов!».

Макс обводит глазами присутствующих, улыбнувшись, спрашивает: «Ну а че? Не так что ли?».

Звенят бубенцы. Заходит незнакомый мужчина. Заказывает чашечку эспрессо. Прислушивается к разговору. Аня рассказывает: заказала для кофейни 10 пачек кофе, везли с той стороны, доехали только пять — половину отобрали на украинском блок-посту.

— Вези из Ростова, - советует Макс.

— Там дороже, - отвечает она.

— Извините, - вклинивается в разговор мужчина, быстро допив свой кофе, - это потому, что мы ни России, ни Украине не нужны.

— Мы – буферная зона, - говорит Аня.

— Ну, людям-то в России нужны, - говорит Вова из-под стойки, где что-то ищет, нагнувшись.

— Людям? – переспрашивает незнакомец. – Там все вообще смотрят на нас, как на телевизионное шоу. Всем откровенно пофиг. Это как я смотрел на события в Киеве: меня их Майдан, — отпускает крепкое словечко, — вообще не трогал. Да хоть поубивайтесь там все. Но вот так и в России теперь смотрят на нас.

— Кто как, — не соглашается Макс.

— Пока на себе не прочувствуешь, не поймешь, - мужчина поднимается. – Я не думаю, что мы кому-то нужны. Этому Киеву уже воевать некем, а он все мобилизует, мобилизует. Мобилизует, мобилизует, — под звук этих слов и звон бубенцов он покидает кофейню.

Аня убирает чашку со стола и какое-то время все молчат. Не потому, что посетитель сказал что-то новое, такие слова в последнее время приходилось произносить, наверное, каждому третьему горожанину. Просто разговоры иссякли, всем пора по домам.

Дверь снова открывается, впуская тишину центральной улицы. Показывается мужчина с собачкой.

— Продаю счастье, работаю в министерстве добрых дел, - он спускает Пэ-пэ с рук. Тот бегает под столиком, лоснясь сытыми боками, обнюхивает пол, признавая в нем хорошо знакомую территорию. – Я ж разный, - продолжает хозяин собачки чуть ли не приплясывая, - я ж – близнец. Сегодня я – такой, а завтра – другой. Да, безработный, - он кланяется, как будто представляясь собравшимся.

Усаживается за единственный свободный столик. Скручивает салфетку и бросает в сидящего напротив Макса.

- Что это было?! – вздрагивает Макс.

- Чека от гранаты! – таким голосом выкрикивает хозяин собачки, словно у него в руке сейчас – действительно граната с выдернутой чекой.

- Ха-ха-ха! – смеется Аня. – Юморист, - предупреждает она подругу из Сургута.

- Ехал с той стороны через Курахово, - рассказывает хозяин собачки. – С нами едут две бабки, водитель, еще один паренек и я. У всех украинские паспорта. А у меня ж российский! На блок-посту украинском останавливают: «Здравия желаю, жили-были»! Да я ж забыл уже украинский язык! Все, кроме меня, показывают украинские паспорта. Спрашивают: «А пятый паспорт е?». «Е!», - он изображает, как высовывается в окошко. – Ага, «е-е…», говорю, сейчас будут проблемки. «Тюльпан-Тюльпан, командира-командира… Тюльпан-Тюльпан!», - он подносит пустую руку к уху.

- Ха-ха-ха! – грохочет кафе.

- Водитель мне потом говорит: «Если бы знали, что у тебя российский паспорт, мы бы тебя в машину не сажали». А мне, что, значит, надо было из поезда выйти и кричать: «Российский паспорт! Кто возьмет меня до Донецка?!».

- СБУ возьмет, - шутит Аня.

- А чем я отличаюсь от вас? Чем? Вы в Донецк? И я в Донецк. Вы домой? И я домой…

Он возвращается за столик. Высокого и нескладного, его можно выпускать на сцену в качестве единственного актера большой пьесы.

Снова звенят бубенцы. В кофейню вносится озябшая рыжая Даша. Просит горячий кофе. Садится рядом с Максом, обнимает рукой горячую чашку, по ее щекам разливается румянец.

- Много сегодня вещей продала? – осторожно спрашивает Аня.

- Очень! – весело отвечает Даша. – Две вещи за месяц. Но мы не отчаиваемся как бы. Это просто место такое. Вот вернемся на рынок, станем ближе к народу.

- С рынка мы и начинали, - замечает Макс.

- А в Пассаже тепло, - возражает Даша. – Но что делать, если люди сейчас в основном на рынок ходят.

- Зырингом они там занимаются, - смеется Аня. – Купить не могу, но хоть посмотрю. Зыринг – новая донецкая забава.

До закрытия кофейни остается минут 15. Впустив всех своих — тех, кто за исключением дизайнера Ирины, оставался в городе всю войну — Don Coffee делается похожим на теремок – забит до отказа. Живой точкой в самом центре города. И точка эта может стать либо единственным местом посреди буферной зоны, в которой можно еще ощутить себя в безопасности и покое, либо тем местом, откуда на весь город прольются молодой энтузиазм, надежды и смех, как льется сейчас из окна яркий свет мерцающего самовара.

— Я лично не готов! – Макс крутит лысой головой, до сих глубоко потрясенный предположением о том, что кто-то в этом городе готов умереть.

 zzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzo4.jpg

«Донецк был»

Рядом с кофейней, на противоположной стороне улицы располагаются сразу несколько банков. У их входа небольшое скопление пенсионеров. Они стоят в очереди за пенсией, которую выплачивают вовремя и, как свидетельствуют сами пенсионеры, без промедлений. Минимальная – 1900 рублей.

Неподалеку металлический каркас главной елки республики с каждым днем все больше зарастает искусственной хвоей. За становлением елки следит каменный Ленин, стоящий напротив и практически не уступающий ей в размерах.

Практически на расстоянии вытянутой руки от Don Coffee – кав’ярня-конкурент. Она просторнее, находится в отдельном домике, но посетители все равно набиваются к Ане, и часто кто-то ждет своей очереди на улице. За кав’ярней – Государственная Филармония. На ее афишах – бывший министр культуры ДНР в белом смокинге и красной бабочке обещает концерт «Судьба и Песня». Его сняли с должности в конце ноября и назначили директором филармонии.

- Вот вам и судьба, вот вам и песня… — задумчиво произносит пожилой прохожий, остановившись у афиши.

Через площадь можно пешком дойти до «Крытого Рынка», на который переместилась основная торговля. Дорога туда, как и в любое другое место Донецка, буквально утыкана билбордами. Тут и просроченная агитация за мэра Донецка Мартынова, и женщины с неприветливыми лицами, жестко обещающие сделать жизнь города лучше, и, по-прежнему, сам многочисленный в бумажных ликах глава республики. Донецк – город плакатов, и если б устроили конкурс городов на самое большое количество билбордов, то Донецк занял бы в нем первое место. Однако любовь к плакатам сопровождается нелюбовью к их обслуживанию. Где-то отклеился, загнувшись на ветру и явил горожанам вместо позитивной надписи «Донецк был, есть и будет» негативную «Донецк был».

По проезжей части бесперебойно ходит общественный транспорт – трамваи, автобусы, маршрутки. В потоке с ними двигаются автомобили, и в эту зиму среди них немало дорогих. Остается только гадать: владельцы вывозили их из республики или прятали в городе. Когда весной прошлого года начались боевые действия, с дорог, со дворов и парковок в одно мгновенье исчезли все дорогие машины. Но в конце 2015 года они уже свободно разъезжают по городу, останавливаясь у дорогих заведений. В салонах этих машин на зеркальцах болтаются георгиевские ленточки. Возможно, совсем недавно на этом же месте висели желто-голубые, которые сняли, едва машины преодолевали последний украинский блокпост на пути в Донецк.

Вернувшиеся как будто стирают с лица города те черты, которые тот приобрел, став столицей народной республики. Но не тем, что выступают открыто против ДНР. Не тем, что не признают военный опыт и связанное с ним взросление остававшихся. Они чаще молчат, не озвучивая своих политический предпочтений, украшают стекла своих машин аббревиатурой республики. Но одним своим присутствием в городе, где они с большой надеждой выжидают, когда все вернется на свои места, одной своей возможностью демонстрировать городу дорогую машину и возможность покупать дорогие продукты, посещать заведения, в которых счет на одного-двух равен минимальной пенсии, они убивают саму идею социального равенства в республике, где все, как обещано, должно было стать народным. На рядовых ополченцев, вернувшихся с передовой, они поглядывают как на временное недоразумение, вылезшее из забоя и получившее в руки автомат. А те все неуверенней чувствуют себя в городе, который они защищают, и который, открываясь ночными клубами, являет собой разительный контраст с передовой. Вновь прибывшие, свободные от идей ДНР, свободные от идей Украины, и охваченные лишь одной заботой — сохранить и преумножить — терпеливо, кропотливо и молчаливо ждут, когда время расставит все по привычным местам, а из сегодняшней неопределенности проступит старая добрая определенность, в которой все просто: либо у тебя есть деньги, либо нет. Именно этого им не могут простить остававшиеся. Именно это, а не нахождение по разные стороны идеологических баррикад, углубляет с каждым днем раскол между теми и другими.

«Крытый рынок» люден. На прилавках в коробках твердеет на холоде хлеб – батоны за 8 рублей и за 11. Продается нерафинированное масло в разномастных бутылках из-под воды по 70 рублей за литр. Рис из Индии по 400 рублей килограмм, фасоль по 180, пакетики с лапшой быстрого приготовления — по 15. Разбухшие туши кур по 134 за килограмм, вынутые из них слипшиеся желудки за 152, свиной фарш за 130.

Две женщины останавливаются у лотка с яйцами.

- 60 рублей, - вслух читает цену одна.

— А у нас в магазине — 56 рублей за десяток, — говорит другая, и они отходят от прилавка, ничего не купив.

В супермаркете «Амстор» - новогодний ассортимент воздушных шаров, елочных игрушек и пластиковых пакетов с изображением Деда Мороза. Отделы предлагают немалый выбор мяса, рыбы, сыров и даже тех, что с плесенью. Все это продается по хорошим московским ценам. В овощном отделе авокадо стоит 160 рублей за штуку, килограмм медовой хурмы – 343 рубля. Но дорогие овощи и фрукты выкладываются на отдельном лотке. Кроме того, имеются лотки с яблоками и мандаринами по демократичным, но тоже московским ценам. Среди них можно заметить пакеты с уже отобранными и завешенными фруктами, которые аккуратно вернули на место покупатели, не справившиеся с ценой.

- А мой дурак купил лимоны на рынке за 156! – слышится женский голос. – А тут они по 150!

 zzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzo5.jpg

«Устраивают Советский Союз»

Сегодня кофейню посещают два министра. Войдя в костюмах и строгих пальто, впустив в тесное помещение струю холода, они с порога обращаются к хозяйке.

— А двух министров кофе не напоите?

Сидящие за столиками и ухом не ведут в их сторону. Опыт жизни в ДНР подсказывает: министерские карьеры в молодой республике бьют рекорды недолговечности, а наглядное тому свидетельство – афиша с человеком в белом на стене филармонии. Министры разговаривают нарочито громко, но в этом заведении им так и не удается получить порцию того внимания, которое им полагается вместе со статусом. Они скоро уходят. Кофемашина шумит, наполняя чашку за чашкой.

Появляется мужчина в большой меховой шапке, похожий на Ельцина. Заказывает эспрессо. Садится за столик лицом к большому экрану, транслирующему иностранные клипы. Там мелькают крупным планом обнаженные части тел, красивые лица. Не снимая шапки, не меняя выражения мясистого лица, мужчина цедит кофе, цокает чашкой об стол и продолжает смотреть в экран. Так он может просидеть час или два, не заказывая второго кофе.

- Здравствуйте, мы – Юля и Денис, - обращаются к Ане девушка и молодой человек с бородой. – Хотели бы вам предложить свою продукцию – имбирные пряники.

Вынимают из коробки оленей, елки, звезды, покрытые разноцветной мастикой. Цена трех пряников в упаковке – от 35 до 50 рублей. Аня покупает несколько штук и украшает ими искусственную елку.

- Сейчас у маленького бизнеса больше возможностей, - говорит она. – Меньше конкуренции, дешевле аренда помещений. Я уже давно мечтала открыть кофейню, но несколько лет назад все было забито, в городе была ужасная конкуренция.

Появляется компания глухонемых, которые традиционно несколько раз в неделю тесно рассаживаются за крайним столиком, пьют кофе, едят пирожные и жестикулируют – когда энергично, а когда плавно. И тогда вся кофейня приходит в движение, сжимается, дергается, прыгает, или мерно расширяется, успокаивается, укачивает, встряхнув посетителей, волной позитива выбросив их из состояния неопределенности.

«На волне позитива» — любимое выражение Даши, она часто повторяет его, заходя сюда по вечерам после дня неудачной торговли в Пассаже.

Заходят еще люди, и гулом живых голосов наполняется маленькое пространство, в котором хоть никто и не раскрывал рта, но, тем не менее, несколько пар рук эмоционально разговаривали между собой.

- Все показуха! – говорит кто-то. – Одна показуха. Какой-то вечный советский праздник в военном городе! Вы слышали, как сотрудников госучреждений недавно вывели на какую-то уличную дегустацию, и не отпускали, пока не выступит Захар? Моя мать тоже там была.

- Им массовка была нужна. Устраивают тут нам Советский Союз, только он какой-то ненастоящий получается.

- Не! Ну праздник же еды, хоть угощайте бесплатно! Так нет, заплати и дегустируй! Да я лучше за те же деньги где-нибудь в теплом кафе посижу и подегустирую. Я и до войны на такие мероприятия не ходил. Почему сейчас должен?!

- Хоть бы Ринат (местный олигарх Ринат Ахметов – «РР») вернулся. Вот он за город переживал! У него уже все есть, воровать не будет.

- Ехал с той стороны, — один из сидящих за столиком наклоняет голову и говорит едва различимым шепотом. Словно по команде умолкает кофе машина, глухонемые складывают на столе руки. Теперь, как тихо ни говори, в таком тесном помещении невозможно остаться неуслышанным. – Меня там на укропском блокпосту отвел один проверяющий в сторону и говорит: «Ты это… город хорошо знаешь?». Отвечаю: «Ну так…». Спрашивает: «Информацию поставлять будешь?». Говорю: «Да я не по этой части… Не мое это». Потом так противно мне стало. А кто-то, наверное, соглашается.

Оглядевшись по сторонам и быстро допив кофе, компания уходит. С недавних пор в городе живет новая форма страха: критикующие ДНР боятся, что собеседник выйдет сейчас за дверь и позвонит куда следует. «А куда ты только что звонил?» - тревожно спрашивают собеседника после того, как в его присутствии были произнесены неосторожные слова. «Боишься?» - злорадно спрашивает другой. «Боюсь. Я не сдержался». «А ты не болтай!». Впрочем, страх исходит не из реальных случаев доносительства, а из самого страха.

 zzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzo6.jpg

«Надо республику поднимать»

От автостанции «Центр» отходят заполненные автобусы. Некоторые частные маршруты несколько дней назад стояли, бастуя против повышения цен на солярку или за повышение цены на проезд. Стоимость билета в частном транспорте – 7 рублей, солярки – 47. Несколько месяцев назад руководство республики объявило: повышения цены на солярку не будет. Но она повысилась. Впрочем, по независящим от республики обстоятельствам, солярка идет из России.

Водители, зарабатывающие лишь 100 рублей в день, сразу прекратили бастовать, когда частным образом руководство дало им понять: в трудные для республики времена они вонзают ей нож в спину. И хотя общественный транспорт ходит бесперебойно, он не справляется с перевозками по всем маршрутам, и без частников людям пришлось бы подолгу стоять на остановках.

На стоянку въезжает пустой автобус. Открыв дверь кабины, водитель складывает в стопку мелкие деньги. Он сам — хозяин нескольких автобусов, бастовавших на днях. Рядом прохаживается его сотрудник, похлопывая замерзшими руками. Временами его потряхивает от холода.

- Вчера 50 рублей заработал. Я клянусь! – свои слова он сопровождает гоготком.

- А я, вообще, работал, а не бастовал, - говорит частник. – Я сам на маршрут выезжал, и вторая моя машина. Ну, заработал я сегодня только 100 рублей. А смысл бастовать? Нам надо республику поднимать.

- Предатель, гы-гы-гы! Это после обстрела рынка я теперь всегда улыбаюсь. Гы-гы-гы.

- Тут все терпят. Нужно терпеть.

Похлопывая руками, притопывая ногами водитель отходит и скрывается за рядами автобусов. Эти водители во время обстрелов выезжали на самые сложные маршруты. Говорят, что во время обстрелов пассажиры ложились на пол и говорили – «Спасай, водитель».

Под навесом новой остановки спешат люди. Они спешат в разные стороны, и поэтому сталкиваются, наскакивают друг на друга плечами. 11 февраля 2014 года крыша этой остановки была разбита, а автобусы и маршрутки рядом с ней превратились в обгоревшие каркасы. Сюда прилетели снаряды. Не прошло и года, но ничто уже на напоминает о том дне, а люди ходят по этому месту так, словно ничего и не было.

 zzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzo7.jpg

«Матрац, ведро и непонимание»

Аня рассматривает повреждения на стеклянном домике, который держал салфетки, но был сломан неосторожными двойняшками. В углу сидит задумчивый Макс. Из подсобки появляется Вова. Звон бубенцов сопровождает появление хозяина собачки. Он без собачки. Пэ-пэ, наказанный за плохое поведение, сидит в машине.

- А ты где до войны работал? – спрашивает его Макс, сам постоянно занятый мыслями о работе, которой у него нет. – Ты там работал? – удивляется Макс, когда хозяин собачки называет место работы.

- Да, привезти, увезти, снабжение, плюс доставка, инкассация, - перечисляет тот так, будто читает рэп. – Это киевская контора. Они не смогли продолжать тут бизнес – даже если бы они платили налоги и Украине, и ДНР, в Киеве бы их считали сепаратистами. Я же из-за них на подвал попал! Короче, контора закрылась, но они не все вывезли, ха, они ничего не смогли вывезти. Вот я вывез! Ха, вывозил. Мы вообще развивались, у нас хорошие перспективы были. Но начались конкретные боевые действия. В мае, да, — хозяин собачки стоит посреди кофейни, между столиком и стойкой, жестикулирует, меняет лица, и та вновь превращается в театр одного актера. – Из Киева поступил приказ: «У тебя есть только день, чтобы все вывезти». Я весь день мебель вывозил на склады, товар по магазинам распихивал. А вечером, в 11, уже нужно было уезжать, но оставались компьютеры. Я их куда было положил: в багажник и на заднее сидение. Поехал домой и был под подъездом в 12. Сзади подъехала машина, я увидел камуфляж. Все! Приехали! А одна тетка, соседка, из окна смотрела на то, как меня увозили. У нее был телефон моей мамы. А утром, когда меня освободили, она говорит: «А я видела, как тебя забирали. Хотела твоей матери позвонить». «А что ж не позвонили?!» «А я хотела до утра подождать». «А если бы меня утром уже не было?!». Они забрали меня, в машину посадили, глаза завязали. Привезли под Пески, почти на линию боевых действий. Организм мобилизовался в критической ситуации, я считал повороты, — машет руками, — расстояния вычислял. Привезли, поставили на колени, поломали ребра, посадили в яму. В яме было холодно, темно и сыро. Какой-то вонючий матрац, ведро и непонимание, что происходит. Слышу, где-то стреляют. Такое только в кино видел. И сейчас реально моя жизнь в опасности. Не знаешь, кто эти люди, что происходит, и не понимаешь еще, что это происходит с тобой. Начинаешь вспоминать маму, папу и ангела-хранителя.

— Сахара тебе три? – спрашивает Вова.

— Да. Сижу я в яме…

Хозяин собачки умолкает: дверь открывается и впускает людей из соседнего здания бывшего Минугля. Мужчина и две женщины садятся за столик и с любопытством оглядывают всех присутствующих. Разговаривают шепотом. Хозяин собачки пьет кофе. Все ждут, пока посторонние уйдут, чтобы дослушать рассказ.

- Сижу, значит, в яме, - продолжает хозяин собачки, когда «министерские» уходят. - Начало второго ночи. Потихоньку начали подвозить других ребят. Где их брали, не знаю. Одного привезли, другого. Потом целую компашку: двух нормальных и одного бессознательно пьяного. Почему-то его не обыскали. Думаю: что мне делать вообще? Слышу, у пьяного товарища разряжается телефон — дилинь-дилинь. Я подскочил, взял телефон. Пацаны испугались: «Не надо! Не надо!». Но у меня выбора не было, я накрылся пледом, чтобы темной ночью не спалиться. Одно деление брало. Набираю смс, отправляю начальнице и папе — и телефон все, улю-лю-лю-лю. Думаю, куда деть телефон, и опять подсунул тому товарищу. Светать начало, команда «Всем на выход!». Пацаны подорвались, и даже этот бухой. Нас построили. «Кто смску отправлял?». «Я» - говорю, - даже сейчас в голосе хозяина собачки звучит страх. – «Телефон где взял?». «Вот у этого». «Иди за мной». Идем, идем, а они там сидят, кто на позициях, кто кофе пьет. У стены стоят три человека, руки подняты, и они «замолаживаются» над ними — издеваются. На слабочка берут. Психологической атакой это называется. Меня ставят вместе с ними. И пока я полчаса стою, этих ребят замолаживают, ха-ха, - его смех похож на кашель. – Они сидят там, и десяток человек, грубо говоря, смотрят представление. Типа «Камеди-клаб». Один ходит, другой что-то спрашивает. «Ночью в четыре зачем вы ошивались на вокзале?». «Мы из Старобешево», - хозяин собачки исправно играет свою роль испуганных. – «Какого черта в четыре утра?! Вы что, разведчики?». «Нет! Нет!». «А чего у тебя такие лапы грязные?». «Да я живу в частном секторе, там земля, глина». «Да ты ж разведчик, по полям ходишь!». Пам-пам — ему по голове наклацали. «А у тебя че за татуировка?». «Это означает “Каждому свое”, - хозяин собачки испуганно тянет шею, а Макс, набычившись, смотрит на него. – «Вот тебе твое!» - и этому по голове наклацали, он упал. Следующий вопрос: «У кого дети есть?». Один такой думал, на жалость возьмет: «У меня! У меня!» «Кто?». «Девочка». «Где?» «В Макеевке». Его в лобешник – бам-бам! «Какого черта ты ошиваешься в четыре часа на вокзале, а твоя дочь там, в Макеевке? Почему не заботишься о ней?». Я стою, думаю: куда я попал, о чем у меня будут спрашивать? Ко мне подходят: «Вот твои личные вещи. Вот ключи от твоей машины. Пошли с нами». Только начиналась война, был кругом беспредел, они в каждом видели врага. Ну, получается, посадили меня в машину, мы выехали с базы, меня встретили люди из другого батальона. Мой отец к ним ночью побежал и попал на их командира, имя которого в этой республике все знают. Он сопоставил место, дал пацанов, они приехали, меня забрали. Потом мы поехали за этими компьютерами, попали под украинский минометный обстрел, ползли с отцом на пузе, и я сказал: «Да на фиг эти компьютеры! Надо жить, пап. Поехали домой». Это моя земля, мой дом, мне тут некого боятся. Я никуда не уеду. Мой папа уже дом под землей построил собственными руками. Канализацию, электричество туда провел. Продукты занес. Мы не уедем. ДНР развивается, все классно. Ха-ха! Будем работать. А за что Украина воюет? Против кого? А мы не воюем, мы обороняемся. А то, что сюда приехали чужие люди, россияне, так без них нам… Задушили бы, повырезали, баб бы согнали. Не знаю, правда-нет, но зачистки реальные были бы. А мы – заложники. Когда все близкие друзья отсюда из-за войны поуезжали, так невыносимо стало, а потом я понял: не близкие они. Потом я расчехлился, и мне все стало пофиг. У меня ангел-хранитель. Я чувствую, как он мне помогает. Я дома. Мне все равно. А на работе мне даже премию дали. Киевляне. Говорят: «Херой», - к последнему слову он присовокупляет матерное слово. — «Наша едына Украина вас захистит». Жизнь мою оценили в 3 тысячи гривен.

Из окна виден трамвай. И хотя тот едет, кажется, что он стоит. Будто и самое мгновение остановилось, когда у трамвая зацепился за венчик мерцающего самовара. День заканчивается. В центре города уже слышны залпы окраинного боя. Город готовится к Новому Году.

 zzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzo8.jpg

P.S. Через несколько дней Пэ-пэ внезапно заболел и умер. Хозяин собачки плакал дома, пить кофе не приходил. Но пришли пекари имбирных пряников — Юля и Денис. Они принесли большой пряник, на котором нарисовали новый символ Донецка — такой, каким можно было б украсить верхушку его главной елки: птица Феникс возрождается из угля, ограненного как бриллиант.

№1-2 (403)
Подписаться на «Эксперт» в Telegram



    Реклама




    Лидеры ИТ-отрасли вновь собрались в России

    MERLION IT Solutions Summit собрал около 1500 участников (топ-менеджеров глобальных ИТ-корпораций и российских системных интеграторов)

    Химия - 2018

    Развитие химической промышленности снова в приоритете. Как это отражается на отрасли можно узнать на специализированной выставке с 29.10 - 1.11.18

    Опасные игры с ценами

    К чему приводят закупки, ориентированные на максимально низкие цены

    В октябре АЦ Эксперт представит сразу два рейтинга российских вузов

    Аналитический центр «Эксперт» в октябре представит сразу два рейтинга российских вузов — изобретательской и предпринимательской активности.

    Эффективное управление – ключ к рынку для любого предприятия

    Повышение производительности труда может привести к кардинальному снижению себестоимости продукции и позволит российским компаниям успешно осваивать любые рынки

    Рынок новостроек станет чище, а дольщики заплатят за свои гарантии

    Девелоперы предлагают поторопиться с покупкой квартир, поскольку ввиду новых правил долевого строительства новостройки могут подорожать уже к началу будущего года


    Реклама