Кинокритик
Если в «Изумительном» и «Лоро» Соррентино жирными мазками расписывал довольно демоническую, инфернальную природу власти, то в «Грации» он обращает набожный взор к небесам — типично итальянское голубое небо с живописными облачками заполняет весь первый кадр, на фоне которого титры подробно излагают функции и полномочия президента Республики. Эти конституционные параграфы более или менее одинаковы во многих странах, но Соррентино делает акцент на самом важном для его сюжета президентском праве, поставленном в конец списка, — осуществлять помилование и смягчать наказание. После этого поверх райской небесной голубизны внезапно взмывают три истребителя, распыляя зеленую, белую и красную дымовые полосы — цвета итальянского флага. В этом плакатном спецэффекте — весь Соррентино, который в «Грации» допускает куда меньше барочных визуальных излишеств, чем обычно, но по-прежнему любит максимально доходчивый визуальный символизм, яркие, бьющие по глазам образы-инсталляции и сочные попугайские краски (даже в тех эпизодах «Грации», где действие происходит в тюрьме, стены комнаты для свиданий разукрашены разводами всех цветов радуги).
Но всё-таки главный стиле- и смыслообразующий фактор в новом фильме — это лицо Тони Сервилло в роли президента Мариано Де Сантиса, досиживающего последние полгода своего срока. Несмотря на «чемоданное настроение» и спокойное равнодушие к государственным делам, которые он норовит спихнуть на ближайшую помощницу — дочку (Анна Ферцетти), герой вынужден со всей серьезностью отнестись к возникшей перед ним щекотливой морально-этической и политической дилемме: принимать или нет закон, допускающий эвтаназию. «Если не подпишу, стану мучителем, а если подпишу, то убийцей...» — терзается президент, которого к тому же нервируют два неоднозначных прошения о помиловании: в обоих делах то, что с юридической точки зрения выглядит как убийство, по сути является той самой милосердной эвтаназией, которую никак не отваживается легализовать осторожный Де Сантис.
За семь лет, прошедших после «Лоро», проблема старения и страха смерти, давно так или иначе заботившая Соррентино, стала по понятным причинам еще ближе режиссеру. Если в «Лоро» неукротимый Берлускони еще хорохорился: «У меня кроме воспоминаний есть и планы», то в «Грации» присмиревший и задумчивый герой настроен совершенно философски и о планах уже не заикается. Более оптимистично глядит на мир дочь Де Сантиса, которая спрашивает овдовевшего восемь лет назад отца, не хочет ли он снова жениться, тем более что к нему откровенно подбивает клинья эффектная блондинка — главред «Вога» (Орнелла Армодио) под предлогом интервью по гардеробным вопросам.
В целом любовно-эротическая составляющая, которая всегда была важна для Соррентино, никуда не делась, но теперь она аранжирована в несколько усталом, стариковском ключе. С одной стороны, герой всё время разговаривает с покойной женой, жалуясь, что без нее ему ничто не интересно, а с другой — сгорает от чрезмерного любопытства узнать, с кем жена ему изменила сорок лет назад. Главным подозреваемым выглядит ближайший друг (Массимо Вентурьелло), который собирается сменить Де Сантиса на президентском посту, хотя его вину категорически отрицает старая подруга семьи (Мильвия Марильяно) — самый жизнерадостный и экспансивный персонаж фильма, самоиронично называющий себя «пародией на арт-критика» и обещающий «сжечь все музеи дотла». Но, несмотря на эти вспышки актерского темперамента, режиссерского огонька в самом Соррентино словно бы поубавилось, хотя он старательно борется с охватившей его меланхолией: например, во время изображения протокольных официальных мероприятий ставит для контраста энергичное техно или наделяет героя неожиданной склонностью не к замшелой классике, а к бодрому хип-хопу, звучащему у него в наушниках.
В прошлых премьерских байопиках Соррентино хотя околополитическая «дольче вита» и била ключом, всё равно в какой-то момент неизбежно заходила печальная речь об одиночестве на вершине власти — был знаком с ним и Андреотти, и даже Берлускони, перманентно окруженный толпами полуголых красоток. Герой «Грации» жалуется на одиночество во время исповеди у прогрессивного афрофранцузского папы с дредами (Руфин До Зейенуин), который зрит в корень: «Вас действительно тревожит одиночество или просто угнетает продолжительность человеческой жизни?» Но совершенно космический масштаб приобретает одиночество президента в кульминационной сцене, когда Де Сантис смотрит на итальянского космонавта (Фабрицио Бординьон), с которым налажена визуальная связь, но звук отсутствует. Когда космонавт, потрясенный чем-то в ноутбуке, вдруг начинает горько плакать, зачарованный президент тянет палец к экрану, как бы пытаясь утереть слезу космонавта, которая вертится крошечным водяным шариком в пространстве.
Вопрос о том, насколько герой действительно добр и способен к сочувствию или слезинка космонавта для него лишь удивительный курьез, который хочется потрогать из любопытства, остается открытым. Открыт он и применительно к самому режиссеру, который максимально приближает проблему эвтаназии к обыденной жизни зрителей, переводя разговор с людей на домашних животных. Бестрепетный Соррентино никогда не гнушался показывать мертвых или умирающих животных: вспомнить хотя бы дохлую овечку, которую закапывают в «Лоро» без какой-либо внятной смысловой нагрузки, скорее из пижонского желания шокировать. В «Грации» на полу манежа страдает президентский конь Элвис, которого охранники предлагают усыпить, но Де Сантис решительно отказывается, а позже делает вид, что поверил в естественную смерть коня. При этом нетрудно догадаться, что охранники сами решили вопрос эвтаназии, как и те осужденные, которые теперь просят президента о помиловании. Но он предпочитает, чтобы с проблемами разбирались более решительные люди, не боящиеся ответственности, в отличие от него.
Русский вариант названия «Грация» может показаться неточным в контексте фильма, учитывая, что основной смысл оригинального названия La Grazia — всё-таки «помилование». Однако «грация» как красота движений имеет прямое отношение к ироничному сюрреалистическому трюку, каким Соррентино решает символично закончить картину: Де Сантис внезапно каким-то чудом оказывается на той же орбитальной станции, что и плачущий космонавт. Но президент не плачет, а просто блаженно парит в невесомости, делая ножками изящные па и как бы напоминая о бесценном для политика искусстве — грациозно уклоняться от сложных непопулярных решений и безвыходных нравственно-философских дилемм.