Отношения России и стран ЕС продолжают развиваться в конфронтационной логике. Затяжное пике конфликта закономерно приводит к радикализации взглядов и подходов. Евробюрократия продолжает рассчитывать на «стратегическое поражение» России и видит в противодействии «российской угрозе» главный смысл существования проекта «единой Европы» на обозримую перспективу. В Москве же не торопились следовать по лестнице эскалации за европейскими контрагентами. Но в последнее время и в российском нарративе критический взгляд на ЕС стал приобретать новые формы.
Концепция внешней политики Российской Федерации в редакции 2023 г. хотя и деприоретизирует весь западный вектор российской дипломатии, но оставляет возможность для возобновления диалога со странами ЕС. В тех условиях основным препятствием для нормализации отношений виделись трансатлантическая солидарность как антитеза национальным интересам. Впрочем, второй президентский срок Трампа показал, что антироссийский консенсус в Европе может существовать и без заокеанской подпитки.
От убежденности в преходящем характере текущих проблем в экспертном сообществе раздаются громкие голоса в пользу экзистенциального характера нынешнего противостояния. Более того, под удар попадает сама идея коммуникации с европейской стороной, рифмующаяся в таких идейных построениях с «власовщиной». Примечательно, что подобные тезисы озвучиваются параллельно со схожей по своему модулю критикой в адрес использующих VPN российских граждан — их мотивом тоже указывается предательство.
На первый взгляд, причины такого ужесточения характера дискуссии очевидны и объяснимы. Европейский политический и медийный мейнстрим открыто противостоит России, не делая различий между ее руководством и обычными гражданами. Градус воинственности большинства стран ЕС дошел до той точки, за которой восстановление даже базовой коммуникации выглядит трудноразрешимой задачей. Трата на ее решение сил и средств на фоне формирования многополярного мироустройства выглядит нецелесообразной.
Однако диктуемая понятными эмоциями логика всё же не лишена изъянов. Прежде всего она перекликается с тезисами европейских ястребов о «вечном» характере «российской угрозы». Получается, что мы поневоле соглашаемся с радикальными русофобскими силами и закрываем для себя даже гипотетические пути к нормализации. Категоричность редко является помощником дипломата, и это наглядно демонстрирует кризис «ценностной» внешней политики ряда государств ЕС.
Закрывая для себя возможности нормальной коммуникации «европейским полуостровом» Евразии мы обнуляем ценность контактов с конструктивными силами в ЕС, которые выходят за рамки оппозиционных партий и движений. Государство-цивилизация в эпоху многополярности может позволить себе великодушно подождать, пока охваченный горячкой собеседник выработает антитела от своего недуга и будет готов к диалогу. В конце концов, заболеть может каждый.
Наконец, добровольно закрываясь от ЕС по всем направлениям реального и потенциального взаимодействия, мы рискуем вернуться к формированию в российской информационной среде феномена «воображаемого Запада». На рубеже 1980–1990-х гг. он сыграл деструктивную роль в перестройке внешней политики СССР и России. Тогда завышенные ожидания закономерно стали источником больших разочарований. Повторять этот опыт было бы странным.
ЕС сегодня выглядит ослабленным объединением государств, исчерпавшим себя проектом, зацикленным на себе. Однако было бы ошибкой считать такое состояние дел вечным. Как и история России, европейская история богата примерами неожиданных, подобно птице-фениксу, возрождений. Уместно вспомнить афоризм польского поэта-сатирика Станислава Ежи Леца: «Лицо врага поражает меня тогда, когда я замечаю, как оно похоже на мое».
