Политолог, главный редактор журнала «Россия в глобальной политике»
На Западе в тот момент дела были тоже не фонтан. От «евросклероза» в Старом Свете (кризис интеграции) до болезненных неолиберальных реформ в США и Великобритании. Идея Михаила Горбачева об отказе от классовых и национальных ценностей в пользу общечеловеческих, то есть переход Советов на либеральную сторону, стала спасительным обоснованием политики, которую в тот момент проводили на Западе. Ведь там шли яростные дебаты, а курс Рональда Рейгана и Маргарет Тэтчер многими воспринимался как совершенно антигуманный и вопиюще антисоциальный. Как бы то ни было, внезапный рывок СССР к открытости и трансформации экономики (в невнятном, но рыночном по языку направлении) дал аргумент сторонникам западной модели либеральной демократии и рыночной экономики в ее довольно драконовском (на тот момент) проявлении. Дальнейшее превзошло все ожидания — Россия как наследница Советского Союза внезапно решила стать частью того самого Запада, которому до этого так упорно противостояла. Частью даже не в фигуральном, а в буквальном понимании — присоединившись к институтам, которые этот самый Запад составлял.
Что было потом — известно. Насколько далеко маятник качнулся в сторону сближения с Западом с конца 1980-х до начала XXI века, настолько же резко он ушел в противоположную сторону к началу 2020-х годов. Из-за конфликта на Украине впервые с Карибского кризиса заговорили о вероятности перехода противостояния Москвы и Вашингтона в ядерное измерение. Администрация Джо Байдена, который, казалось бы, был известен своей осторожностью, последовательно поднимала ставки, приближая порог, за которым ядерные предупреждения со стороны России становились уже ядерными угрозами. В этом смысле смена власти в Вашингтоне, да еще и такая радикальная, действительно способствовала отступлению от крайне опасной грани. И вот спустя лишь несколько недель после вступления в должность президента Дональда Трампа заговорили чуть ли не об изменении характера российско-американских отношений — в сторону взаимодействия по формированию устойчивых конструкций нового мироустройства. Некоторые трамписты прямым текстом говорят: давайте решим наконец проблему с Украиной, безбожно раздутую Байденом в своих идеологических интересах, уберем это препятствие и займемся серьезными и очень перспективными делами.
Нет ни смысла, ни надежных оснований для того, чтобы гадать о завершении попыток урегулирования. Впервые за очень долгое время мы имеем дело с подлинной дипломатией, которая не подразумевает заранее известного результата переговоров. Почему впервые? Разве не в этом и состоит суть дипломатического процесса? В принципе — да, но в условиях мировой гегемонии, которую Запад удерживал на протяжении нескольких десятилетий, под дипломатией понимали другое. Чуть упрощая: в обмен на какие поощрения (довольно скромные) и насколько скоро собеседники ведущих западных стран согласятся на их условия и усвоят их «представления о прекрасном». По крайней мере, скажут, что усвоили. Если взглянуть на наиболее значимые международные конфликты с 1990 года, когда фактически и установился «либеральный мировой порядок» под эгидой США, все они разрешались именно по такой схеме. А в ряде случаев еще и с насильственным принуждением (начиная с Ирака и так далее).
Классическая дипломатия, основанная на соотношении сил, ранжировании и размене интересов, откровенном разговоре самых первых лиц, не может гарантировать нужный результат, но как минимум обеспечивает усилия по его достижению. Это сейчас и происходит, так что предсказывать нет резона. По первым неделям взаимодействия можно сказать то, что стороны ценят открывшуюся возможность и не хотели бы ее упустить. В противном случае легко представить себе скатывание к прежнему уровню противостояния, а то и хуже.
Здесь и возникает главный вопрос — обречены ли мы на этот постоянный риск? Иными словами, встроен ли конфликт в сам характер отношений России и Соединенных Штатов?
Историки дадут массу аргументов в пользу обоих вариантов ответа. Еще больше доводов приведут специалисты по международным отношениям, особенно те, кто опирается на геополитические идеи об извечном противостоянии стихий суши и моря. Но если отвлечься от важных и высоких материй, то можно заметить одну незатейливую вещь. Ожесточенное противостояние между двумя странами связано с периодами либо их противостояния за мировое лидерство (холодная война), либо американского доминирования, когда Россия оказалась перед необходимостью ему подчиниться.
Другие эпизоды истории — от роли Российской империи в освобождении и укреплении североамериканских колоний до участия США в советской модернизации 20-х и 30-х годов прошлого века, не говоря уже о Второй мировой войне (отчасти и Первой, ведь до большевистской революции Россия и Америка были союзниками), — не подтверждают тезиса об обреченности на противостояние. Это не означает и предопределенности сотрудничества. Идеологически Россия и Соединенные Штаты всегда были далеки друг от друга (некоторые считают — антиподы), а как минимум часть переселенцев из Российской империи несла весьма негативные воспоминания об исторической родине (впрочем, такое случалось и с переселенцами из Европы). Тем не менее взаимодействие вполне укладывалось в неоднозначный формат соперничества/кооперации великих держав, которые способны адаптировать взаимные интересы в зависимости от складывающейся ситуации.
Это невозможно в формате борьбы за мировое господство или его отстаивания. Ибо там не предусмотрен компромисс, особенно когда господство опирается на идеологические основания. Именно это имело место в холодную войну и после нее — уже со стороны только Соединенных Штатов и их союзников.
Дональд Трамп пытается изменить толкование американской гегемонии — от претензий на управление миром к способности добиваться конкретных целей и интересов США, где бы они ни возникали
Можно сказать, что хрен редьки не слаще, но разница все же есть. Конкретные интересы не могут охватывать всё, они чем-то ограничены, и их реализация требует взаимодействия с другими значимыми участниками. В том числе тех самых «сделок», о которых так любит говорить Трамп. Заключение сделки с самой сильной страной мира требует умения, терпения, наличия конкурентных преимуществ по каким-то направлениям. Но они в принципе возможны. В отличие от отношений с державой-гегемоном, которая настаивает на подчинении ее системе даже не интересов, а взглядов на эти интересы.
Если совсем упростить, Трамп пытается сделать Америку «нормальной страной», просто самой сильной. И это открывает другим сильным или обладающим какими-то важными для США свойствами странам возможность для тех самых сделок.
Что получится из этого «амбициозного отступления» трампистов, сказать невозможно. Впрочем, с тем, что эпоха американского, как и любого другого, сверхдержавия заканчивается, почти никто уже не спорит. Даже в Соединенных Штатах на этом настаивает убывающая часть политического истеблишмента, Трамп дал импульс к тому, чтобы интерпретировать величие прежде всего во внутренних категориях. Возможно ли возвращение к власти в США глобалистов на следующем электоральном цикле или через один — вопрос открытый. Но и в этом случае новый президент не будет иметь стартовых условий, которые были у его предшественников в конце ХХ — начале XXI веков. Пик так называемого однополярного момента давно пройден.
Россия на мировое лидерство тоже не претендует и претендовать не будет. В то же время она остается и останется при любом развитии событий важнейшей «региональной державой» (вспомним показавшееся нам тогда ужасно обидным определение Барака Обамы в наш адрес). Нюанс в том, что регион, центральной державой которого является Россия, — это Евразия, и при нормальном развитии событий в мире его невозможно обойти никаким образом: ни в ресурсном, ни в человеческом, ни в транспортно-логистическом, ни в культурно-историческом смысле. Так что региональность в данном случае достоинство, а не недостаток.
В обозримой перспективе человечеству вряд ли светит «новый мировой порядок» — слишком много всего меняется одновременно, зафиксировать баланс, статус-кво просто невозможно. Так что динамика изменений сохранится
Но вот что интересно. Еще недавно казалось, что появление такого явления, как «мировое большинство» (Глобальный Юг/Восток, а точнее, всемирный не-Запад), и возникновение внутри него явных центров амбиций и интересов развития должно влиять на количество участников соревнований за мировое лидерство. Проще говоря, число тех, кто может и хочет участвовать в формировании мирового устройства, возросло, сделав этот процесс намного более нелинейным и долгосрочным.
Однако события, связанные с украинским и ближневосточным кризисами, демонстрируют, что даже наиболее мощные из входящих в «мировое большинство» не торопятся включаться в сложную работу и тем более в соперничество за право определять будущее устройство мира. Они предпочитают выжидать, наблюдая за тем, как привычные бойцы выясняют отношения на ринге. А когда выяснят, тут зрители и определят свои позиции — так, чтобы извлечь из новой диспозиции максимум выгоды для себя. В общем, исторические декорации меняются, а на авансцене всё те же действующие лица. Снова Россия и Соединенные Штаты. Им и предстоит решать.
Больше новостей читайте в нашем телеграм-канале @expert_mag
