События вокруг войны между Ираном и США показали, что можно годами строить «устойчивую» энергетику, а потом обнаружить, что она слишком дорога в момент кризиса. В 2026 г. конфликт на Ближнем Востоке и перебои с транзитом топлива через Ормузский пролив резко подняли цены на нефть и газ, что ударило по ЕС и другим потребителям. Напрашивается неудобный вопрос: устойчивость — это просто соответствие выбранному курсу или все же способность сохранить нормальную работу экономики при изменении внешних условий?
Станислав Митрахович
Ведущий эксперт Фонда национальной энергетической безопасности, старший научный сотрудник Финансового университета при правительстве РФ
Информация к размышлению
Европейский союз — наглядный пример того, почему сложившиеся представления об ESG придется пересмотреть. ЕС последовательно инвестировал в низкоуглеродную энергетику и добился значительного результата: в 2025 г. ветер и солнце впервые произвели больше электроэнергии, чем ископаемое топливо (30% против 29%). Энергопереход сам по себе закономерен, ведь технологии развиваются, а экономика меняется. Вопрос не в необходимости перемен, а в их темпах и надежности новой системы.
Тем не менее возобновляемая генерация не отменяет потребности в газе, развитых сетях и запасах топлива. В 2024 г., по данным Евростата, ЕС обеспечивал импортом 57% потребностей в энергии. Добыча в Северном море снизилась, поставки из России резко сократились, а зависимость от мирового рынка сжиженного газа выросла. Оказалось, что новые маршруты не устранили риски, а лишь изменили их географию.
К октябрю 2026 г. европейский газ подорожал примерно до €87 за МВт·ч. Reuters сообщал, что к началу ноября хранилища могут быть заполнены на 75–78% — заметно меньше многолетних значений. Еврокомиссия ожидает, что топлива на зиму хватит. пережить зиму — не то же самое, что пройти ее без разорительных расходов. Критерий устойчивости должен учитывать не только физическую доступность энергии, но и ее цену.
Есть вопрос и к устройству энергетического рынка. Стратегия анбандлинга — разделения компаний по производству, транспортировке и поставкам — стимулировала конкуренцию, однако осложнила распределение ответственности за систему в целом. Кто обязан поддерживать резервные мощности и запасы, если в обычное время это невыгодно? Было бы ошибкой объявлять анбандлинг причиной нынешнего кризиса. Но рыночная эффективность и готовность к чрезвычайным ситуациям — не всегда одно и то же.
Похожий разрыв обнаруживается и в ESG-повестке. Экологические и социальные показатели важны, но они не гарантируют устойчивости бизнеса. Исследование 1,1 тыс. компаний США и Европы, опубликованное в 2026 г. в Finance Research Letters, показало, что ESG-рейтинги дают мало информации о реакции акций на геополитические энергетические шоки. Куда важнее конкретные риски: зависимость от топлива, поставщика или маршрута. Никакая отчетность не заменит запаса прочности.
Исследования и выводы
Именно с этой точки зрения мы в Финансовом университете при правительстве РФ рассматриваем энергетический кризис в рамках научно-исследовательской работы, посвящённой разработке новых концептуальных подходов к оценке и обеспечению устойчивости политических систем с учетом современных глобальных вызовов. Наша задача — критически переосмыслить привычные модели устойчивости, в том числе представления об энергопереходе, ESG и роли политических институтов. Не отвергнуть их, а понять, чего им недостает перед лицом новых угроз.
Корпорации уже корректируют стратегию. Shell в 2026 г. договорилась продать европейские наземные проекты возобновляемой энергетики, BP пересматривает инвестиционные приоритеты, ExxonMobil сохраняет акцент на нефтегазовом бизнесе. Это не свидетельство бесперспективности новых технологий, а скорее признание: нельзя лишать себя возможностей традиционной энергетики раньше, чем новая «зеленая» обеспечит сравнимую надежность.
У кризиса есть и политическое измерение. Сторонники глобализации рассчитывали, что торговая взаимозависимость и общие правила будут сдерживать конфликты. Но поставки сырья, морские пути и финансовые расчеты сами стали инструментами давления. Международные институты помогают смягчать последствия: в марте страны-участницы МЭА согласовали высвобождение 400 млн баррелей нефти из резервов. Однако снять политические противоречия только запасами нефти невозможно.
Это возвращает нас к роли суверенных государств. Урегулирование конфликтов требует переговоров между крупными державами, в том числе Россией и Китаем, а такие объединения, как БРИКС, могут создавать дополнительные каналы взаимодействия. Единая глобальная бюрократия не заменяет политическую волю и ответственность участников.
Наконец, стоит пересмотреть представление об универсальных «правильных» институтах и рецептах того, как обществу следует жить. Институциональные теории развития, включая подход известного в России лауреата Нобелевской премии по экономике Дарона Аджемоглу, объясняют многое, но не исчерпывают вопроса о способности общества выдерживать внешнее давление.
Россия и Иран, несмотря на санкции и конфликты, а также целый ворох самых мрачных прогнозов, сохраняют ключевые государственные функции. Это не означает процветания: МВФ прогнозирует сокращение ВВП Ирана в 2026 г. на 5,4%. Но способность функционировать в таких условиях сама по себе заслуживает изучения.
Выходит, что не следует автоматически противопоставлять ресурсную экономику технологическому развитию. Собственные нефть и газ могут служить одновременно источником доходов, запасом безопасности и основой для модернизации. Обновление не обязано начинаться с отказа от действующих преимуществ.
Поэтому к понятию устойчивого развития (sustainable development) стоит добавить resilience, то есть способность выдерживать потрясения и адаптироваться к изменившимся условиям. Речь не об отказе от энергоперехода или международного сотрудничества. Речь об отказе от представления, будто существует единственно правильная траектория развития для всех стран и народов мира. Энергокризис 2026 г. доказал, что идея устойчивого будущего не терпит шаблонов.
