Культура одного города

• Анна Старобинец
• Старобинец Анна

В последний вечер моего пребывания в Екатеринбурге меня вез в гостиницу пожилой любознательный таксист. Очень интересовался, кто я, откуда и что делаю в этом городе. Я честно ответила, что вот, мол, журналистка из Москвы, приехала к вам, чтобы написать большую статью о культуре Екатеринбурга. Таксист выслушал мои объяснения и впал в глубочайшую задумчивость. Минуты через две спросил: "Ну что, нашли?" - "Что нашла?" - переспросила я. - "Да культуру-то?"

Разрыв между двумя российскими столицами и регионами - в том, что касается культуры, - непомерно велик. Вообще-то культурная монополярность (как следствие монополярности финансовой и административной) - свойство государств либо очень маленьких, либо очень бедных. В Штатах помимо политического Вашингтона есть интеллектуальный (от авторского кино до литературы и музыки) гигант Нью-Йорк, кинематографический Лос-Анджелес, эстетский Сан-Франциско, академический Бостон. В Канаде - тихоокеанский Ванкувер (благодаря проживанию там фантаста Уильяма Гибсона ставший маленькой меккой литературы жанра киберпанк) и франкофонный Монреаль с иммигрантским Торонто, где проходят два не последних кинофестиваля в мире. В Германии размашистый (от современного искусства и гей-парадов до знаменитого кинофеста) Берлин вовсе не отменяет ни Баварии с ее мощной киностудией, ни книжных Франкфурта и Лейпцига, ни выставочного Ганновера, ни рок-н-ролльного Гамбурга. Культурная модель в Советском Союзе тоже отличалась от нынешней: из-за его многосоставности центров было несколько, и культурно-интеллектуальные ресурсы распределялись равномернее: питерский и уральский рок, грузинский кинематограф, прибалтийский театр и т. д. Чтобы на наглядном примере проследить, как сейчас развивается культура в российских регионах, "Эксперт" решил опубликовать небольшой обзор культурной жизни города, занимающего срединную позицию между столицей и провинцией. Речь идет о Екатеринбурге - третьем (после Москвы и Питера) российском мегаполисе.

Театр

"Все идут в баню. Их в баню всех потому как послали. И будто посередь Расеи дело происходит, может, даже у меня, скажем, в таком плане, в Ебурге, который раньше был, как все москвичи говорили: 'Сверловском', ударение на 'е' и будто не от имени пламенного борца, а и будто от пошлого 'сверла', и будто тут чего-то у нас сверлят, да ничего не сверлят, говорю ответственно, у нас тут..." Это отрывок из пьесы екатеринбургского драматурга и театрального режиссера Николая Коляды "Попугай и веники".

Стиль Коляды весьма своеобразный - одни его обожают, другие не выносят. Действие его пьес происходит в основном в провинции - нищей, грязной, пьяной и мрачной - или на задворках больших городов. Далеко не каждому зрителю понравятся присущая большинству его творений социальная чернуха, странный, выморочный язык персонажей (из пьесы "Персидская сирень": "Бабец... Отчепись от меня, а? Отчепись, дурко. Захлопни пасть и топай. Заделье себе ищешь? Ну, ищи там, на улке. Ебанашка... Топай, топай, кверху попой"), режиссерская манера. В спектакле (вернее сказать, буффонаде) "Ромео и Джульетта-2004", на премьеру которого я попала в Екатеринбурге, герои, наряженные в драные джинсовые шмотки, громко топают по микроскопической сцене Малого драмтеатра "Театрон", втыкают в щели между ее полусгнившими паркетными досками бумажные цветочки, потом эти цветочки топчут, а бумажки сжигают, время от времени выкрикивая: "Две равно уважаемых семьи!", "Но не хотят унять кровопролитье!". Ромео показывает руками разные неприличные жесты, жрет конфеты и приклеивает фантики ко лбу Джульетты. Джульетта тоже жрет конфеты, бодро размазывает по лбу карамельный сироп и пот. Из очевидной бедности театра Коляда безуспешно пытается выжать какие-то преимущества, использовать ее, эту бедность, в качестве изящного эстетического приема. В зале тесно, жарко и воняет гарью. Зрители в полуобморочном состоянии.

Говорят, предыдущая версия "Ромео и Джульетты", поставленная Колядой, была куда лучше. Весьма вероятно: ведь ставил он ее не на маленьком пятачке, который и сценой-то не назовешь, а в Екатеринбургском театре драмы. Однако в прошлом году Коляда из Театра драмы был изгнан. Теперь в Театре драмы идут исключительно комедии - все как одна вялые, скучные и невыразительные.

Вообще-то у Коляды вот уже три года есть собственный театр ("Коляда-театр"), однако существует он только на бумаге: здания под него не дают. Ситуация довольно-таки странная: какие бы претензии ни предъявлялись к творчеству Коляды, оно, безусловно, много талантливее и ярче бесконечных безжизненных "Дядей Вань", идущих в Екатеринбурге. В его пьесах играли лучшие актеры страны (Валентин Гафт, Сергей Маковецкий, Лия Ахеджакова), их ставят в Европе, США и Канаде. Однако этим "заслуги перед родиной" не исчерпываются. Коляда преподает в Екатеринбургском театральном институте, и самые популярные сегодня молодые драматурги - Василий Сигарев (автор пьесы "Пластилин") и Олег Богаев (обладатель премии "Антибукер") - его ученики.

По завершении "Ромео и Джульетты" я решила побеседовать с Николаем Колядой о "Коляда-театре" и о театре вообще.

- Вы уже отчаялись обзавестись собственным зданием?

- Я зарегистрировал "Коляда-театр" в 2001 году и с тех пор все хожу, клянчу. А мне говорят: "Да отвали ты. Главное, чтобы здесь заводы были, чтобы трубы высокие". Сталкиваясь с этим равнодушием, я все больше склоняюсь к мысли, что мне надо уехать из этого города. Но пока ставлю здесь, в "Театроне". И не я один мучаюсь. Актеры здесь работают как сумасшедшие, по нескольку репетиций и спектаклей в день - при том что они еще не получали зарплату за январь. Этот спектакль я ставил без гонорара, и играют они тоже бесплатно... Ковер вот принес из дома. Костюмы артистам - тоже из дома.

- Ваше творчество часто называют соцреализмом, вы с таким определением согласны?

- Нет. Я пишу театральные истории. Называть их постмодернизмом или реализмом - дело критиков. Я вообще очень болезненно отношусь к театральной критике, особенно московской. В одной статье про меня написали: "Гореть ему в аду!", в другой: "Коляда - ужас, летящий на крыльях ночи"... Я - просто сентиментальный сопливый драматург, сочиняющий сопливые истории для театра. Ну почему я "ужас"? Вот так начитаешься и думаешь: а может, и правда ты ни на что не годен?

- Вы ведете курс в театральном институте. Используете какую-то особую систему обучения?

-Я не читаю лекции о том, как писать, просто пытаюсь заразить своей энергией. Педагоги меня там терпеть не могут. Их студенты кончают институт и куда-то исчезают. А я вот, понимаете ли, не профессор, и вдруг моего ученика Сигарева Том Стоппард сравнивает с Достоевским и дает ему премию в тридцать пять тысяч фунтов. Недавно на ученом совете ректор стал хвастаться: "Вот, у нас Сигарев, такое счастье для нашего института!" Одна из преподавательниц открыла пьесу "Пластилин", зачитала отрывок и сказала: "И вот за эту гадость ему премию дали? Да это же мерзко!" И все согласились.

- Откуда такое враждебное отношение? Не хотят принимать то, что называется "новая драма"?

- Местный театр драмы такой замшелый, что его сцены не могут быть площадкой для эксперимента. Вообще я не считаю, что есть такое течение, как "новая драма". Вот стиль Verbatim, который сейчас все обожают... этакие записные книжки. Но это ведь не пьесы, а предпьесы. Сочинить настоящую пьесу - значит совершить адский труд, а не просто включить магнитофонную запись. Сейчас в российском театре очень мало живого - сплошная мертвечина, бутафория. Для меня главное противопоставление не новая и старая драма, а мертвый театр и живой. Не хочу сказать, что я гений, но я уверен, что делаю живые спектакли.

Танец

За десять минут до начала "Lazy Susan" (спектакля, которым труппа "Провинциальные танцы" закрывала свой четырнадцатый сезон в Екатеринбургском театре драмы) в зрительном зале разыгралась небольшая трагедия. Нервное юное создание в бесформенном разноцветном балахоне, в тяжелых солдатских ботинках, с бело-розовыми дредами на голове и со слезами на глазах, всхлипывая, бегало меж зрительских кресел от возмущенной старушки-билетерши и двух матерых охранников. Преследователи требовали, чтобы девушка немедленно сдала в гардероб холщовый рюкзак, который она нежно прижимала к груди. Девушка расставаться с рюкзаком не хотела. Она плакала, говорила, что в рюкзаке очень ценные вещи (за которые гардеробщица не несет ответственности) и что она прошла весь город пешком ради того, чтобы попасть на этот спектакль. Притихшие зрители в аккуратных блузках-пиджаках-галстуках с интересом наблюдали за происходящим. В итоге девушка отстояла-таки свои права: на возмущенную билетершу удивительным образом подействовал тот аргумент, что вас ведь не рюкзак волнует, "а все дело в том, как я одета". "Пусть сидит", - мрачно сдалась билетерша и увела из зала охранников.

На самом деле из всей публики именно ультрасовременная девушка в балахоне больше всего соответствовала состоявшемуся затем действу, в котором актеры прыгали и извивались на обеденном столе, совершали балетные па в туфлях на огромных шпильках, давились большими зелеными яблоками, танцевали, не вставая с черных офисных кресел на колесиках, и обменивались репликами из "Алисы в Стране чудес". "Провинциальные танцы" - не балет, а самый настоящий Contemporarу Dance, один из трех ведущих в России коллективов (остальные два: Челябинский театр современного танца и московский Кинетический театр Саши Пепеляева).

В Екатеринбурге "Провинциальные танцы" дают обычно не более трех спектаклей в год. Остальное время труппа гастролирует: выступает не только в России, но также в Эстонии, Литве, Польше, Франции, Германии, Голландии и США. В их послужном списке - огромное количество всяческих наград. Хореографа "провинциалов" Татьяну Баганову часто приглашают ставить спектакли за рубежом - кстати, в основу "Lazy Susan" легла работа, сделанная Багановой в США по заказу American Dance Festival.

На мои вопросы ответил Алексей Пеньков, административный директор "Провинциальных танцев".

- Почему так мало спектаклей дается в Екатеринбурге?

- Практически никто из нас не имеет постоянного места работы и зарплаты. Формально мы являемся коллективом Свердловского государственного областного Дворца народного творчества, но у нас нет никаких социальных гарантий и льгот. Нет даже минимального количества ставок, чтобы те десять танцовщиков, которые у нас работают, имели хотя бы тысячу рублей в месяц. Все наши финансы - это гонорары за выступления. Таня Баганова шутит: "Как потопали, так и полопали". Так что нам выгоднее ездить куда угодно по гонорарной системе, чем выступать в Екатеринбурге. Организация одного выступления занимает полтора-два месяца, нужно арендовать театр, провести рекламную кампанию...

- Спектакль "Lazy Susan" несколько отличается по стилю от предыдущих...

- Стиль Багановой - вообще понятие довольно расплывчатое. В Америке его называют европейским, в Европе - американским или российским. Что касается прежних постановок, то они были более сюжетными, а эта намеренно сделана как нарезка отдельных эпизодов; есть только основная линия - "Алиса в Стране чудес" и Lazy Susan - у американцев так называется крутящийся столик для приправ и закусок. А вообще сюжетика и либретто - это не про нас. Выпуская премьеру, мы всегда с большим трудом делаем анонсы, потому что, как говорит Баганова, "если бы я могла рассказать, я бы стала писателем". Невозможно передать словами то, что мы делаем телом.

- Но какой-то смысл вы в это вкладываете?

- Да. В принципе в каждом спектакле есть история. Каждый танцовщик прекрасно знает, что он имеет в виду. Любой поднятый палец что-то значит. Просто не всегда та история, которую имеет в виду хореограф, совпадает с тем, как понимают ее зрители. Наша задача - чтобы у каждого зрителя на основе пластических, музыкальных, литературных, цветовых ассоциаций выстроился свой собственный сюжет.

Кино

На Свердловскую киностудию я отправилась с довольно оптимистичным настроем. По крайней мере, будучи уверенной, что какая-то жизнь там явно происходит: во-первых, год назад сменился директор - студию возглавил молодой (тридцатитрехлетний) Михаил Чурбанов. Во-вторых, со дня на день в российский прокат должен был выйти фильм "Егерь" (который сам директор и продюсировал) - событие довольно важное, если учесть, что за последние лет пятнадцать это, по сути, первая картина, не просто отснятая на Свердловской киностудии, но и реально дошедшая до кинотеатров. Так что с фильма "Егерь" я и начала разговор с Чурбановым.

- "Егерь" - очень удачный проект. У него есть и фестивальные награды, и хорошо спланированный прокат. Взялся я за него совершенно неожиданно: узнал, что наш земляк Владислав Романов получил приз за сценарий к этому фильму на конкурсе "Люди в погонах". Приехал, познакомился. И понял, что проект полностью ориентирован на наш край, нашу местность. Мы специально ищем проекты в географической привязке: горы, тайга, провинциальные города. Это ненормально, что современное кино у нас прочно поселилось в пределах Садового кольца. Ведь за его пределами действующие герои тоже другие - они говорят по-другому, ведут себя по-другому...

- С идеей все понятно. Но как вам удалось сделать проект успешным, выпустить фильм в прокат?

- Когда я возглавил киностудию, сразу решил превратить ее в полноценный киноконцерн. Мы здесь выстраиваем вертикально интегрированный холдинг - занимаемся всем, от идеи и поиска инвесторов до продажи фильма на рынке. А это - кинопрокат в кинозалах, видео, DVD и телевизионный показ... Что касается конкретно "Егеря", то у него был стратегический инвестор: телеканал ОРТ принял участие в финансировании путем предпродажи. То есть мы получили порядка трехсот тысяч долларов на производство фильма, а взамен заранее продали каналу телевизионные права. Ясно, что они сильно рисковали, не имея готовой продукции. Для нас же это выход на рынок.

- Насколько реально сегодня находить инвесторов в кино?

- Есть потенциальный спрос на инвестиции в кино - как длинные, когда сами киноконцерны рассматриваются как объекты для инвестиций (вот Киностудия имени Горького уже пошла по этому пути, ее финансирует Внешэкономбанк), так и короткие - участие в отдельных проектах. Во втором случае ситуация более жесткая: инвестор готов вкладывать деньги, но уже года через два он хочет иметь результат. При правильном маркетинговом подходе к фильму это возможно. Скажем, фильм будет стоить пятьсот тысяч долларов - недорогая камерная история с минимумом декораций, экспедиций, небольшим количеством актеров, с точной ориентировкой на аудиторию кинотеатров до тридцати лет. Тогда в прокате реально собрать около полутора миллионов долларов.

- А каков бюджет "Егеря"?

- Общая стоимость - семьсот-восемьсот тысяч долларов, но для России это дороговато. Так что мы будем стараться сокращать бюджеты. Есть ведь две возможности: либо идти по пути недорогих проектов и брать количеством, либо выходить на уровень блокбастера - как "Антикиллер".

И все бы ничего, да только по возвращении в Москву я решила посмотреть этого самого "Егеря". Чувства при этом испытала довольно противоречивые. С одной стороны - да, замечательно, что Свердловская киностудия вышла-таки на рынок. А с другой... фильм этот ужасен, в связи с чем обещание "брать количеством" несколько пугает. На бескрайние таежные просторы режиссер Александр Цацуев выпустил бродить отставного капитана спецназа, ныне - егеря. Глаза его пусты, застывшее лицо лишено выражения, поступки ничем не мотивированы. Подведомственный ему лес полон чудес: то на голову прямо с ветки свалится прекрасная девушка, решившая покормить белочку, то мелькнет за деревьями особо опасный преступник, сбежавший с зоны. Язык, на котором изъясняются герои, тоже "другой" - люди, по крайней мере, так не говорят нигде - ни в пределах Садового кольца, ни по другую его сторону.

Остальные проекты, которые разрабатываются сейчас на киностудии, тоже вызывают некоторые сомнения.

- Наш фильм "Сель", снятый киномэтром Ярополком Лапшиным, - добрый, милый и очень российский. Вначале картинка кажется совсем уж наивной, но потом с ней сживаешься. Кроме того, мы сейчас завершаем картину "Первые на Луне". Она сделана в стилистике документального расследования, но это игровое кино. В "Первых на Луне" мы впервые применили необычную, новую для нас технологию компьютерных спецэффектов - сделаны они здесь, на студии. Применялось "живое макетирование" - сделанные человеческими руками макеты. Еще готовится вполне коммерческий проект "Талгат" с молодой поп-звездой Евгением Лозой. Фильм будет снят с применением очень необычного приема: в уникальной операторской технике - в режиме живой "ручной" камеры.

Собственно, к кинематографии Михаил Чурбанов непосредственного отношения не имеет. По специальности он менеджер-экономист с международной квалификацией. Излюбленная фраза молодого директора: "Если воспринимать кино только как искусство, а не как бизнес, - ничего не получится". Здесь он, конечно, совершенно прав. Однако проблема, вероятно, в том, что, если воспринимать кино только как бизнес, тоже вряд ли выйдет что-нибудь путное. Называть использование ручной камеры, давно уже всем надоевшей, "необычным приемом", по меньшей мере наивно. Жучки и паучки, "сделанные своими руками", вызывают острую жалость - ну, или добрую улыбку... Понятно, что у киностудии нет и не может быть денег на нормальные, дорогостоящие спецэффекты, однако зачем выставлять напоказ свою беспомощность и "мастерить своими руками" - не совсем ясно. Впрочем, если "производственная" сторона пока оставляет желать лучшего, по части продвижения своей продукции на рынке новый директор киностудии, безусловно, специалист.

- У нас по какой-то загадочной традиции считается, что "кино снято - дело сделано". А ведь тут-то на самом деле все и начинается. Например, нужно проводить фокус-группы, чтобы правильно позиционировать фильм, найти правильного зрителя и сделать под него соответствующую рекламную кампанию. Когда я пришел на киностудию, то столкнулся со многими трудностями. О технических я даже не говорю - они все преодолимы, главное - мне пришлось столкнуться с полным непониманием того, как существует кино в современном мире. Вот что приходится изменять: мировоззрение. Важно убедить всех участников кинопроцесса, особенно творческих людей, в том, что все поменялось в кино как в отрасли экономики. Теперь нужно не только снимать хорошее кино и побеждать в конкурсах, но и уметь его продвигать - и здесь, и за границей. Например, фильм "Возвращение" - качественный кинопродукт, но еще и очень талантливый проект с точки зрения маркетинга.

- То, что киностудия располагается в провинции, мешает вам или, наоборот, способствует?

- Мы находимся в центре России, занимаемся созданием здесь третьего крупного российского кинематографического центра - для нас это, конечно, плюс. Удаленность от Москвы на успех не влияет. То есть все деньги, конечно, там. Но значительная часть инвесторов - здесь: на Урале, в Сибири, потому что здесь сейчас сосредоточены большие ресурсы. В Москве и Питере огромное количество игроков на кинорынке - здесь мы в своей сфере монополисты. Как только динамика рынка позволит привлекать реальных инвесторов, они достанутся нам.

Музыка

Очевидно, что "свердловский рок" - первое, что приходит в голову любому человеку, когда речь заходит о культуре Екатеринбурга. Во время второй мировой сюда были переправлены не только ведущие предприятия, но и артисты, музыканты, преподаватели - и после войны многие остались. Появилась неплохая учебная база: консерватория, училище им. Чайковского, музыкальные школы, кроме того, существовала сильная джазовая школа. И если где-нибудь в Тюмени процветал панк-рок, то в Екатеринбурге преобладали сложные формы: арт-рок, джаз-рок. При этом цензуры было куда меньше, чем в столице. В результате из Екатеринбурга вышли "Наутилус Помпилиус", "Чайф", "Агата Кристи", "Смысловые галлюцинации" и Чичерина (собственно, все вышеперечисленные группы, за исключением "Чайфа", давно уже оттуда уехали). Так что по приезде в Екатеринбург я отправилась на поиски этого самого "свердловского рока" - только современного. В большом музыкальном магазине мне сразу предложили "Агату" и "Наутилус". Я ответила, что мне не нужны коллективы 80-х, желательно что-нибудь поновей. Тогда предложили диск Чичериной - 90-е. "А есть ли какие-нибудь молодые коллективы, которые появились в последние годы и работают сейчас?" Продавец заверил меня, что таковых не существует.

Не поверив, я опросила всех знакомых в городе, и выяснила, что одна такая группа все же есть и называется "Москва-Луна" ("А почему так называется?" - "Потому что совмещение несовместимого, - объяснили мне. - Луна - это возвышенно, а Москва... ну, сами понимаете".) Группа "Москва-Луна" меня совсем не впечатлила: вялое подражание "Смысловым галлюцинациям", однообразная музыка, бессмысленно-невыразительные тексты...

Все еще не теряя надежды, я стала искать дальше, решив, что юные самородки, может быть, еще не "раскрутились" настолько, чтобы выпускать свои записи, но, скажем, выступают по клубам. Однако оказалось, что в Екатеринбурге есть, и в изобилии, клубы с дискотечно-танцевальной музыкой и со стриптизом, а вот клубов, подходящих для рок-выступлений, практически нет.

Правда, есть еще рок-центр "Сфинкс" - в небольшом полуразвалившемся здании с бегемотиками и зайками на стенах: раньше здесь, видимо, располагались ясли или детская поликлиника. Директор клуба Владимир Ведерников называет "Сфинкс" "продолжением свердловского рок-клуба восьмидесятых в новых экономических и политических условиях". Многострадальный "Сфинкс" то закрывается, то открывается вновь; концертная площадка сейчас не работает, функционирует только репетиционная база, об акустических возможностях которой несложно догадаться.

Летом молодежь выступает на открытых площадках и участвует в ежегодном фестивале "Урал-рок", осенью и зимой выступать негде. В итоге новые имена звучат крайне редко. Музыка-то вроде и есть, но существует в своих междусобойчиках и до широкой публики не доходит.

Есть еще в Екатеринбурге Стратегический План. Он греет горожанам душу: по этому плану, в городе должен наконец появиться центр современного искусства да еще огромный музейный комплекс в придачу - что-то вроде Боннской мили. Он протянется вдоль Исети, он привлечет в Екатеринбург туристов... Но все это - потом, лет через десять-пятнадцать. Когда появятся деньги. А пока высокая комиссия проводит конкурс форэскизов для музейного комплекса, а специалисты из управления культуры рассказывают журналистам, что музей сейчас - "это новая светская религия, рычаг управления обществом, поскольку идея управления обществом посредством религии уже отошла в прошлое". Ситуация эта весьма показательна. Во всех культурных сферах Екатеринбурга происходит какая-то жизнь, люди разрабатывают проекты, придумывают концепции, стараются развивать то, что есть, - ну, или хотя бы не давать развалиться. Однако естественному этому развитию мешала и мешает катастрофическая нехватка денег и, соответственно, постоянная утечка мозгов в столицы - туда, к тем самым деньгам.