Война Германа1

• Александр Гаррос

За Алексеем Германом закреплен, как кремлевский спецпаек, статус священного чудовища отечественного кино. Ну и репутация у Алексея Юрьевича соответствующая — сверхтяжелого человека и сверхсложного режиссера: фильмы рожает в муках по десять лет, доводя себя до инфаркта, съемочную группу — до нервного истощения, а свой перфекционизм, гипертрофированную требовательность к мельчайшей детали — до градуса клинического абсурда. И выдает в итоге сгущенный многослойный шедевр, своим трансурановым весом продавливающий кинореальность, как Святогор-богатырь землю, и отправляющийся, минуя мелочи вроде зрительского признания или фестивальных регалий, прямиком на полку: «нетленка; хранить вечно».

Что первая часть репутации, человеческая, не вполне, так скажем, однозначна, понимает всякий, кто хоть раз с Германом общался лично. Целлулоидный монстр, фанатик-мономан враз обнаруживает качества отменного рассказчика, добротное чувство юмора, быстроту полемической реакции и живое любопытство к окружающему миру. Подозрение, что и часть вторая, творческая, тоже малость некорректна, появляется автоматически. «Что сказал табачник с Табачной улицы», сборник сценариев Германа, написанных им вместе с женой Светланой Кармалитой, — хорошее средство для того, чтобы некорректность эту сформулировать.

Это именно сборник сценариев Германа, а не сценариев фильмов Германа: тут нет, соответственно, «Двадцати дней без войны», зато есть «Торпедоносцы», снятые Арановичем, или «Гибель Отрара», снятая Амиркуловым, или даже «Печальная и поучительная история Дика Шелтона, баронета, так и не ставшего рыцарем» по стивенсоновской «Черной стреле», не снятая никем.

Читать, впрочем, 700-страничный томик всяк начнет с конца — с собственно «Табачника»; слишком уж хочется узнать, во что превратит Герман культовую повесть Стругацких «Трудно быть богом», оптимистическую — в оригинале — трагедию земного разведчика, растопыренными пальцами ловящего искры разума в мрачном инопланетном средневековье, интеллигентский манифест о том, что «там, где торжествует серость, к власти всегда приходят черные».

Ожидания, взращенные общим представлением о «германовском кино» и удобренные репортажами со съемок, вроде как сбываются. «Два дона, нетрезвые с утра, дрались в грязи и сами напоминали две огромные кучи глины и помоев»: натурализм, мрак, кал и смрад, искореженные дикостью и унижением люди, гогочущие рты одноклеточного жлобья, движущийся босховский кошмар. Скорее уж может удивить, как мало тут сюжетных, да и интонационных различий с литературным первоисточником.

Ну, благородный дон Румата окончательно перестал быть похож на «межпланетного Штирлица» (копирайт Петра Вайля), умеющего незапятнанной сохранить под личиной средневекового хама светлую суть цивилизованного коммунара, — Герман ведь хорошо понимает, что невозможно «драться в грязи» и оставаться чистеньким. Ну, гомерического барона Пампу убивают – Герману ведь ясно, что арканарскому Портосу не выжить в этой «мясокрутке». Ну, кульминационный диалог Руматы со спасенным им из пыточного застенка лекарем и книгочеем Будахом, в котором Румата просит Будаха вообразить, что тот может дать совет богу, происходит не за обедом, а прямо посреди исковерканного ночной резней города, и Румата при этом держит конец веревки, накинутой книгочею на шею. Ну, сорвавшегося и начавшего рубить направо и налево Румату не эвакуируют в финале на Землю — он остается здесь, на своей безнадежной войне, и говорит скорее себе горько-ироническое: «Ну что ж, вперед, мое войско».

Чтобы осознать, почему этих различий и не могло быть много — а с другой стороны, не могло не быть вовсе, — стоит перелистнуть сборник к началу и начать читать подряд (поневоле вернешься и начнешь: Герман, презирающий безличную кинодраматургию, пишет литературу, и литературу высшей пробы — со звонкими соударениями частных судеб и глухим гулом общей судьбы, с терпким катарсическим послевкусием в финале, ради которого и сочиняется всегда любая стоящая проза). Тогда понимаешь, что сновидческий путаник Герман сочиняет на самом деле очень простые и внятные истории. И что прекрасная и горькая «Гибель Отрара» из начала XIII века — простая история про то, что всякая тирания построена на предательстве и в итоге предает самое себя и что человек бессилен перед Роком, но лишь упрямое противодействие Року делает его человеком. А невыносимый «Хрусталев...» из середины века XX — простая история про любимую и ненавидимую Родину, где нет ничего стабильного и логичного, не за что ухватиться и не на чем удержаться, где единственный порядок — хаос и расстояние между самодовольным царедворцем и лагерным мясом исчезающе мало. А вызывающе несвоевременный шестидесятничеством своим «Табачник...» из инопланетного будущего, аукающегося земным прошлым, — простая история про то, что — да, вполне по Стругацким, — власть лавочников, биологичная по сути диктатура посредственности, закономерно деградирует до фашизма, в котором биологии еще больше, и она еще проще, и что-то тут изменить невозможно, но и переждать в сторонке — невозможно тоже. Иногда перестать быть богом — единственный способ остаться человеком.

Штука только в том, что истории Германа просты так же, как проста жизнь: она ведь тоже состоит из бесчисленного множества простых вещей, находящихся друг с другом в бесконечно сложной взаимосвязи. И Герман каждый раз пытается — не из амбиции, надо думать, но оттого, что иначе не умеет, — вытянуть всю цепочку. Эта война с махиной живой жизни — затея почти обреченная: сил заведомо не хватит либо у рассказчика внятно рассказать, либо у слушателя — адекватно воспринять. Но ведь и впрямь бывают поражения ценней всякой победы; и в этом смысле разницы между благородным доном Руматой Эсторским и режиссером Алексеем Германом, право, никакой.

• Книга Жана де Жуанвиля, памятник истории Франции, не стареет — читать ее сейчас так же интересно, как и в Средние века. И даже еще интереснее
• Жизнь без сюрпризов
• Гонка на выживание