Путешествия русского языка

• Наталия Курчатова

Сразу оговорюсь, что книга Балдина существует в двух версиях — кроме более доступной издательства «Эксмо», есть еще книжка издательства «Первое сентября». Вторую в руках держать не довелось, но, говорят, там картинки получше.

Книга эта ни в коем разе не развлекательна, но увлекательна — в полной мере. Тут, правда, есть и оборотная сторона — иной раз над ее страницами воскликнешь «Ну что за ересь!», но «ереси», как правило, невероятно живы и подхлестывают воображение читателя. Здесь вам и масоны, и Рейхенбахский водопад как лестница в небо, и Гельвеция (Швейцария) как носительница горной (и горней) звезды, перекрестье европейских силовых линий, и Москва как концентрический клубок русского пространства, и Дон как граница распространения «московского русского языка». Автор последовательно и недвусмысленно субъективен и пристрастен, но «пристрастен» от слова «страсть» — она пронизывает весь труд, сообщая ему нешуточный метафизический накал.

Отправной точкой изысканий послужила реформа языка в начале XIX века, которую чаще всего связывают с именем Пушкина и которую Балдин следит от Карамзина (хотя можно было бы и от Ломоносова). Композиция книги построена на маршрутах знаменитых литературных путешествий: европейского вояжа Карамзина, результатом которого стали «Письма русского путешественника» и, отчасти, «Бедная Лиза», а также пушкинских ссылок. Потом, перешагивая через Лермонтова, автор устремляется ко Льву Толстому, что не случайно. Если на примерах Карамзина и Пушкина Балдин пытался показать ход формирования литературного языка, то Толстой, на его взгляд, наиболее яркий пример его бытования. И как раз «толстовские» страницы вызывают наибольшее количество вопросов, поскольку более чем условны и насыщены вольными трактовками, а иногда и просто мистикой. Забавно, что в некоторых построениях Балдин не­ожиданно пересекается с Пелевиным, смелое обращение которого с фигурой «графа-непротивленца» недавно вызвало оживленную дискуссию вокруг романа «Т». Так, демаркационной линией для обоих выступает река (Дон-Танаис-Стикс). Основываясь на истории ухода, последнего путешествия и смерти графа в селе Астапове, что сразу за Доном, Балдин делает вывод о тех самых границах русского языка и культуры, переход которых для Толстого равен переходу в небытие, смерти слова и языка, которые являются защитой и преградой обступающему русский мир безъязыкому хаосу. У Пелевина, напомним, «граф Т», выброшенный в хтоническую пустоту, «пишет сам себя» и совершает побег на коньках через заледеневший Стикс.

Неожиданными аллюзиями, рифмами и смелыми обобщениями внешне неторопливый текст Балдина вполне может соперничать с клубком пелевинских сюжетов, а в чем-то и превосходить. Некоторую досаду вызывает лишь то, что иные мысли выглядят недодуманными, а линии — недоведенными, тогда как на тему Москвы как центра языка и сакральной жертвы (у Толстого) автор распространяется столь долго и запальчиво, что страницы начинают «квакать» Москвой. И кажется, будто автор сам подпадает под остроумное определение исторической памяти как «памяти посетителя цирка»: «его внимание устремлено из окружности в центр, на освещенную (словом) цирковую арену прошлого».

Впрочем, подобные «пунктики» можно легко извинить за то, что и они будят мысль и бередят воображение. Так, например, в памяти всплывает еще одно русское путешествие, с которого, возможно, и стоило бы начать бег по страницам русской книги, — пеший поход Ломоносова из Холмогор на Москву. Непаханое поле скрытых смыслов и «выпавших» из освещенного круга исторических реалий: тут и поморы как особая этнокультурная общность и хранители «дотатарской» идентичности и языка, и линия Киев–Новгород и затем Москва–Новгород, весьма напряженная в русской истории, и линия реки — Дон и Волга как древнейшие дороги цивилизации, и северный путь колонизации Сибири, и не полностью реализованная русскими «морская» реальность, и «стягивание» разноязыких и разнокультурных регионов к Москве. Понятно, что по большей части эти сюжеты имеют сопутствующее положение по отношению к главному в работе — то есть формированию нового русского языка и новой «литературной» идентичности в начале XIX века, но от этого они не перестают быть любопытными.

Наиболее волнующей же мыслью автора представляется мысль о том, как язык и отраженная в нем культура выстраивает человеческую общность и свойственную ей картину мира. Другой русский язык — другая реальность. Максимальное сложение культурных векторов в доминирующем языке, по Балдину, гарантия долгой стабильности общества; каждый «упущенный» вектор — альтернативная реальность, которая только ждет своего часа, чтобы заявить о правах. Неутомимое исследование и включение в культурное поле «потаенных» на обочинах языка реальностей — первейшая задача литературы в условиях логоцентричной цивилизации.

• Книга Жана де Жуанвиля, памятник истории Франции, не стареет — читать ее сейчас так же интересно, как и в Средние века. И даже еще интереснее
• Жизнь без сюрпризов
• Гонка на выживание