Кенгура

• Петр Алешковский

Когда я появился в Дуплеве, Тамара Пименова уже была Кенгурой. Кликуху прилепили ей за привычку ходить с согнутой спиной — так, вечно пьяная, она страховала себя от столк­новения с качающейся и ускользающей от взгляда землей. Впрочем, если не было сил, она падала на траву и спала мужицким мертвым сном с храпом и полуоткрытым ртом, на деле доказывая, что в грош не ставит людскую молву. Тамарица, как с ласковой усмешкой звали ее односельчане, не полола и не поливала огород, зато немногую картошку, что собирала осенью, умудрялась поменять на водку в течение недели-двух.

— Подпол холодный, — оправдывалась она перед отчитывающей ее соседкой.

Одежда у Тамарицы была с третьего плеча: ватник, задрипанное пальто, безразмерные бутсы со стертыми носами, штаны — в юбке я никогда ее не видел. Пенсию не получала — лень было собирать бумаги, ездить в город: она работала сколько-то лет на щебеночном карьере, карьер давно закрыли, бумаги, по ее словам, испарились, хотя родственница Тамары Людмила Пименова, потрудившаяся на том же карьере, пенсию себе выхлопотала без труда. Кенгура гордо заявляла:

— Проживу без подачки.

И жила же. Сердобольные соседи пахали ей огород, снабжали дровами, которых на зиму не должно было хватить, но у Тамарицы они еще и оставались — топила редко, спала, зарывшись в тряпки, когда-то бывшие одеялами. Когда все же топила печь, лицо пачкала сажей, как десятилетняя девочка. Иногда ее пускали в баню на последний пар соседи, но чаще Кенгура напрашивалась к бобылям — мылась, пила, ела, оттягивалась с неделю, после чего ее выгоняли: кормить за так

в деревне не принято.

Не было в округе ни одного гулящего мужика, что не попьянствовал с ней и не попользовался на дармовщину — Кенгура была безотказна.

Мужики говорили о ней, не скрывая брезг­ливости и восхищения одновременно: все знали, что грязная, но ненасытная Кенгура кричит в постели.

Устыдить Тамарицу никому не удавалось. Она поднимала помятое и грязное лицо и наводила на бьющуюся в истерике бабу страшные волчьи глаза. Крестьянки прикусывали губу — боялись сглаза больше мужниных измен.

Погуливала она по случаю, но чаще зимой. Продуваемый насквозь полусгнивший барак, зияющий пустыми глазницами давно заброшенных квартир, умирал на краю деревни. Только два окошка — кухня и комнатка Тамарицы — иногда горели в нем всю ночь.

Летом Тамарица пропадала в лесу. Брала с собой девчонок, показывала свои удачливые места, не прятала их, как многие заготовители.

— Так нас, девчонок, бабушка водила, так и я вожу, леса на всех хватит!

Про лес говорила с улыбкой, она его любила.

— Воля моя — жила бы там, все лучше, чем среди людей!

Она собирала грибы, ягоды, обеспечивая округу заготовками на зиму. Плату принимала бутылками, чем она закусывала, даже представить трудно. Еще сбивала с берез чагу. Сушила на печке и сдавала в приемный пункт при аптеке.

Если не запивала — бродила по округе, искала цветной металл. От ее зоркого глаза не ускользнул ни один моток проволоки, старый рукомойник или алюминиевое колесо от телеги — мальчишки, шнырявшие повсюду, ей даже завидовали.

Несколько раз по дороге из магазина домой я останавливался и подвозил ее, как, впрочем, и других, живущих в нашей округе. Выходя из машины, Кенгура произносила одну и ту же фразу:

— Дай десяточку, а?

Сумма менялась с подорожанием пойла, которым торговал алчный эпилептик-сосед. Алкоголь он не употреблял и за десять лет торговли почти всех мужиков переселил на кладбище. Кенгура, пившая с ними наравне, была как заговоренная.

Раз в феврале на дороге я увидел издалека согбенную фигурку. Кенгура брела навстречу пронизывающему ветру. Я затормозил, она влезла в салон.

— Шубу несу продавать, кушать ведь нет ничего.

Черный тюк в ее руках когда-то был каракулевой шубой.

— Еще в молодости, наверное, в этой шубе щеголяла?

Мне показалось, она смутилась.

— С Мишей моим жила, — начала она непонятно и вдруг заплакала крупными слезами, отвернулась к окну и заскрипела зубами, как ведьма.

Ссадив, я дал ей двести рублей и заставил поклясться, что купит вперед круп и масла, а бутылку только на остаток.

— Шубу не продавай, жалко.

— Долг я тебе отдам, — поклялась она и упрямо потащилась по заметенной тропке продавать шубу.

Я долго ее не видел. Осенью она вдруг сама нанесла визит. Пришла затемно, сильно поддатая. Застыла на пороге.

— Стопочка есть?

Я налил ей водки, поставил сковороду с бараниной и жареной картошкой, соленые грибы, вскипятил чай и пододвинул к ней банку с клубничным вареньем. Мясо Кенгура есть отказалась:

— Жирное, отвыкла, желудок не примет.

Поклевала картошки, выпила две стопки и упала на скрещенные руки. Заснула. Я вышел на крыльцо. Вернулся через четверть часа. Тамарица сидела бочком к двери и глядела заговорщицки. Рюмка у нее была полной, но без моего разрешения она не отважилась выпить.

— Петька, а трахни ты меня, — сказала она просто и поглядела мне в глаза весело и с вызовом.

— Тамарица… Ты вот что, махни стопку. Я тебя, конечно, трахну, только не сейчас, идет?

Она сразу поскучнела, сникла, выпила водку, как воду, не покривившись. И тут же то ли впала в оцепенение, то ли притворилась. Я буквально втащил ее в машину, Кенгура висела на моих руках, словно тряпичная кукла. Но в дороге очнулась и начала громко и истерично петь — изображала, какая лихая. Я ее приструнил:

— Замолчи быстро!

Тут-то она и глянула на меня своим знаменитым волчьим глазом. В нем было столько тоски и глубинного ужаса, что меня мороз по коже продрал.

— Тамарицу не смей поганить, — выпятила подбородок. — Я долг хотела отдать, не с помойки. Я человек.

И сразу, без перехода, взвыла:

— Мишенька, Олечка, зачем оставили меня навсегда?

Я положил ей руку на плечо. Скинула ее с омерзением, как мышь с одеяла, повернула ко мне зареванное лицо.

— Все гордыня, сильно себя люблю! — прокричала исступленно. И замолчала.

Сошла у своей деревни: ни спасибо, ни до свидания. Я смотрел ей вслед и жалел ее — это было все, что я мог для нее сделать.

Следующей зимой Кенгура замерзла насмерть в двухстах метрах от своего дома. Многие видели ее, лежащую на стылой поленнице, но никому и в голову не пришло довести несчастную до двери.

— Напилась и замерзла, — рассказала мне запросто Людмила Пименова. Потом зачем-то добавила: — Тамарица была самая красивая девочка в деревне, и в женщинах честная, а после смерти мужа запила. Еще раньше дочка у них умерла. Хорошо жили, любила она своего Мишу.