Новый подход к снаряду
За неполный год мессенджер Telegram в России прошел путь от состояния «мы его не блокируем» до «заблокирован почти полностью»: в августе 2025 года Роскомнадзор отключил звонки, в октябре начал частично ограничивать трафик, а 10 февраля 2026-го официально запустил замедление сервиса. К апрелю, как следует из данных опроса Hi-Tech Mail, нестабильную работу мессенджера констатировали 89% респондентов в РФ.
Претензии к мессенджеру сформулированы предельно лаконично: неисполнение российского законодательства, отсутствие серверов на территории России, недостаточно эффективная борьба с мошенниками.
Это не первая попытка ограничить работу Telegram в нашей стране: впервые это хотели сделать еще в 2018 году. Но тогда механика оказалась неэффективной (Роскомнадзор (РКН) устроил «ковровую» блокировку IP-адресов и «положил» половину рунета). Во второй раз работу мессенджера тормозили в марте 2025-го локально — в Чечне и Дагестане. Новый этап выглядит принципиально иначе: ограничения вводятся уже более аккуратно и эффективно. Так отработала инфраструктура контроля за интернетом в России, которую строят шестой год подряд.
Первая попытка ограничения работы Telegram провалилась именно из-за того, что у государства не было эффективных инструментов для решения такой задачи. По данным «РИА Новости», с начала 2026 года РКН потребовал удалить более 35,6 тыс. материалов в мессенджере. Сегодня пользоваться Telegram без VPN или прокси невозможно. В качестве отечественной альтернативы российским пользователям предлагают мессенджер MAX.
На пути к «суверенному интернету»
Серьезные успехи в борьбе с сервисами, которые российские власти считают зловредными, стали возможны благодаря принятому в 2019 году закону № 90-ФЗ — он внес изменения в федеральные законы «О связи» и «Об информации». В публичном поле за нормативным актом закрепилось неофициальное название закон о суверенном интернете.
«Идея заключается в создании системы, способной обеспечить работу российского сегмента в случае его полного отключения от глобальной инфраструктуры или внешних киберугроз, — объясняет председатель совета по противодействию технологическим правонарушениям Координационного совета негосударственной сферы безопасности России Игорь Бедеров. — Этот подход отражает тренд так называемой эпохи возвращения — отхода от идей глобализации и корпоратократии к ценностям индустриального общества с его государственной монополией на средства производства, коими сегодня и стали ИТ-технологии».
Закон потребовал от операторов связи, поясняет аналитик акселератора Fintech Lab Сергей Вильянов, выстроить четыре контура контроля.
Первый — технические средства противодействия угрозам (ТСПУ), которые операторов обязали установить на своих сетях. Это программно-аппаратные комплексы, реализующие технологию Deep Packet Inspection (DPI): они разбирают содержимое интернет-пакетов и принимают решение, пропустить трафик, замедлить его или полностью заблокировать. Именно ТСПУ, как отмечает Сергей Вильянов, сегодня работают в России против Telegram, YouTube и WhatsApp.
Второй — централизованное управление сетями со стороны РКН при возникновении внешних угроз. Третий — Национальная система доменных имен, дублирующая глобальную систему Domain Name System. Отечественный аналог, по словам собеседника «Эксперта», призван сохранить работоспособность российского сегмента интернета, если международные корневые серверы окажутся недоступны. И четвертый — реестр точек обмена трафиком, которым должны руководствоваться операторы.
«Реестр — это краеугольный камень контроля, из-за которого возможны замедления, — поясняет Сергей Вильянов. — Изначально инструменты были универсальными и могли использоваться не только для противодействия классическим внешним атакам, но и для всего, что признано угрозой в принципе. Такое в 2019 году представить было трудно, поэтому можно лишь восхититься прозорливостью разработчиков этой концепции».
К 2026 году, по словам Сергея Вильянова, в стране «основные контуры» контроля интернета были уже созданы. Первоначально предполагалось, что ТСПУ государство поставит операторам бесплатно, на практике затраты в значительной части легли на провайдеров.
Не тотальный контроль
Сегодняшний контроль за трафиком в России — это многоуровневая система, обладающая внушительным техническим арсеналом, но о тотальном контроле говорить пока рано, отмечает Игорь Бедеров. В числе очевидных препятствий — децентрализованная природа самого интернета, постоянное развитие технологий обхода блокировок, а также необходимость учитывать интересы бизнеса и экономики, рассуждает он. Эксперт также обращает внимание на неизбежные «побочные эффекты» такого контроля, создающие ошибки в работе легальных сервисов и замедление сети в целом.
Такие нежелательные для пользователей явления регулярно возникали при попытках ограничить работу в России того или иного сервиса. Так, замедление YouTube в 2024 году сопровождалось массовыми жалобами на некорректную работу сторонних сервисов. Ограничение Telegram в феврале 2026 года нарушало функционирование курьерских служб, мешало банкам (блокировало уведомления) и сфере услуг (записи в салоны красоты, парикмахерские и проч.). Все это не сбой системы, а ее встроенное свойство, утверждает Игорь Бедеров: «Технология DPI не всегда различает „хороший“ и „плохой“ трафик с нужной точностью, особенно когда приложения маскируются под легальные протоколы».
Генеральный директор аналитического агентства TelecomDaily Денис Кусков описывает ограничения текущей архитектуры на практических примерах: сейчас с включенным VPN стало проблематично заказать такси или зайти на портал «Госуслуги».
К системе контроля постепенно подтягивают коммерческие структуры. Еще в 2024 году РБК и «Коммерсантъ» писали о дискуссиях вокруг передачи данных о пользователях VPN-сервисов РКН.
Для полного контроля интернета, по мнению Игоря Бедерова, в России недостает прежде всего способа эффективно разбирать зашифрованный трафик. Второй пробел — невозможность заставить иностранные сервисы исполнять российское законодательство без их добровольной кооперации. И третий — цена вопроса: тотальная фильтрация требует постоянного обновления оборудования и программного обеспечения, а каждое новое средство обхода увеличивает эксплуатационные издержки, резюмирует эксперт.
Публичные оценки стоимости «суверенного» рунета менялись по мере разработки закона 90-ФЗ. В 2018 году сенатор Андрей Клишас называл цифру в 20 млрд руб. В 2019-м она была скорректирована: выросла до 30 млрд руб. В долгосрочном прогнозе Аналитического центра при правительстве от 2018 года фигурировала совсем иная сумма — свыше 1 трлн руб., предполагавшая создание «полностью автономной» инфраструктуры.
По словам Сергея Вильянова, сейчас речь идет фактически о «надевании защитной инфраструктуры поверх живого организма», что гораздо сложнее и дороже, чем создавать защиту параллельно с развитием интернет-сервисов. «У нас все решается гуманным, но дорогостоящим способом: ограничения есть, но для тех, кто нашел способ их обхода, не вводится ответственность», — поясняет он. По его словам, такой подход требует гигантских сумм — как на уровне закупки и отладки оборудования, так и в процессе его эксплуатации.
Три подхода к контролю
Иностранные примеры фильтрации трафика, его деления на «плохой» и «хороший» стоит рассматривать не как универсальный рецепт контроля интернета, а, скорее, как организацию инфраструктуры под решение разных задач
Китай начал создавать «Золотой щит» в 1998 году, а в эксплуатацию систему ввели в 2003-м. К ней подключено от 30 тыс. до 50 тыс. сотрудников полиции. Файрвол блокирует Google, Twitter, Wikipedia, YouTube, Instagram и Facebook (принадлежат Meta Platforms Inc., признанной в РФ экстремистской и запрещенной), а также большинство западных новостных сайтов. Решения о блокировках принимает Управление киберпространства Китая (Cyberspace Administration of China).
«Сравнивать наш подход с китайским вряд ли возможно, поскольку интернет КНР изначально создавался как „централизованный“, — подчеркивает Сергей Вильянов. — Количество выходов на международный трафик ограничено. Операторов тоже меньше, чем у нас. Инфраструктура создавалась как контролируемая, и это заложено в ее ДНК».
Но главное, по его словам, что Китай за последние годы сдвинул фокус контроля с каналов доступа к контенту на его содержание. «Двадцать лет назад, если ты ставил VPN на домашний интернет и система фиксировала запрещенный трафик, к тебе приходили домой, — рассказывает Сергей Вильянов со ссылкой на слова специалиста, много лет работающего в КНР. — Сейчас интересует не трафик сам по себе, а что именно ты размещаешь в соцсетях — содержание фото, видео, сообщения», — отмечает он. Относится ли контент к запрещенному, по словам Сергея Вильянова, помогает определить ИИ. За размещение контента с использованием фейков, дискредитацию компаний, сообщения, «вносящие смуту» в общественные отношения, отмечает он, штрафуют, отключают аккаунты и запрещают вести блоги, за повторное нарушение сажают в тюрьму.
Еще одной особенностью китайской модели «суверенного интернета» является развитость и удобство сервисов местной выделки. WeChat, Weibo, Douyin, Tencent Video настолько развиты и конкурентоспособны, что сами китайцы не хотят пользоваться импортными платформами, поясняет Сергей Вильянов. Поэтому «внешний» интернет, как отмечает эксперт, «мало влияет на массы», а зарубежный контент в КНР просто никому не нужен.
В Иране «халяльный интернет» (National Information Network) задумывался как полноценная альтернатива глобальной сети. Проект реализуется с 2006 года. В феврале 2024 года Высший совет по киберпространству Исламской Республики запретил использование нелицензированных VPN. Доступ к глобальной сети идет через монополию — Telecommunication Infrastructure Company, архитектура которой позволяет в любой момент отрезать граждан от внешнего интернета с сохранением работоспособности внутреннего. По оценке Swallow’s Notes, только в 2025 году ограничения обходились иранской экономике в $1,5 млн в час.
Великобритания — пример контроля в либеральной демократии, ограничивающего доступ к «тяжелому» контенту для несовершеннолетних. Online Safety Act от 2023 года обязал платформы с контентом 18+, соцсети и сайты с «опасным» содержанием (суицид, самоповреждения, расстройства пищевого поведения и проч.) внедрить обязательную проверку возраста к 25 июля 2025 года. Для этого используются загрузка государственного удостоверения личности, биометрия по лицу, верификация через банковскую карту, сторонние сервисы вроде Yoti и Persona. Штрафы за несоблюдение правил для платформ составляют до £18 млн, или 10% глобальной выручки. В первый же день действия закона трафик VPN в Британии вырос более чем на 1400%.
мировой опыт
Сколько стоит файрвол
Для сравнения: первая фаза китайского «Золотого щита», также известного как «Великий китайский файрвол» (запущенная в 2003 году государственная система фильтрации интернет-трафика), обошлась, по данным CCTV, в 6,4 млрд юаней, или около $800 млн по курсу того года. Суммарные инвестиции в «Золотой щит» за все время его существования оцениваются экспертами в десятки миллиардов долларов. Иран потратил на собственный проект «халяльного интернета», согласно оценкам «Радио Фарда», не менее $4,5 млрд.
Дыры в файрволах
В отличие от разных подходов к ограничению контента в сети, в разных странах арсенал средств обхода блокировок универсален: VPN, прокси-серверы, браузер Tor, новые протоколы маскировки трафика. Ключевая технологическая гонка последних лет — борьба DPI-систем с протоколами, которые делают VPN-соединение неотличимым от обычного HTTPS (HyperText Transfer Protocol Secure — защищенная версия базового протокола передачи данных между браузером и веб-сервисом).
По словам Игоря Бедерова, недавно появившиеся новые протоколы передачи данных VLESS маскируют VPN-трафик под обычный HTTPS, что делает его практически неотличимым от легального веб-серфинга для систем DPI. В ответ регуляторы пытаются замедлять сами средства обхода. Ограничение Telegram, подчеркивает он, также будет сопровождаться замедлением средств обхода блокировок, чтобы на рынке остались только те, кто может соответствовать требованиям регулятора и сам не позволяет переходить по запрещенным ссылкам.
Денис Кусков приводит в пример другой незамысловатый способ обхода блокировок: «В Китае это покупка иностранной eSIM, с которой работает и Telegram, и любые другие сервисы».
Возможен ли тотальный контроль технически? Создать систему, которая будет мониторить и фильтровать подавляющую часть трафика, возможно, но достичь 100-процентной эффективности в условиях постоянно меняющихся технологий обхода — нет, уверен Игорь Бедеров.
Даже если техническая задача будет решена, тотальный контроль интернета сам неизбежно упрется в финансовые рамки, поскольку стоимость обслуживания такой системы будет расти с каждым новым способом обхода
Сергей Вильянов возражает: «Тотальный контроль возможен, если включить на всех сетях белый список и охладить пытливые умы штрафами». Он напоминает, что именно так победили торренты в Германии: за скачивание одного фильма через такой сервис на почту приходит предупреждение с требованием уплатить €900—1500, за повторное — до €10 тыс. Он полагает, что таким же образом можно бороться и с VPN.
Социолог Денис Волков так объясняет относительную устойчивость нынешней российской модели контроля за интернет-трафиком: «Большинство пользователей адаптируется к решениям властей, в том числе потому что им предоставляют отечественную альтернативу — видео и сообщества „ВКонтакте“ вместо YouTube и Instagram, MAX вместо других мессенджеров. Но активное, технически искушенное меньшинство продолжает пользоваться прежними каналами с помощью VPN».
По результатам различных опросов около 49% россиян (примерно 71 млн человек) продолжают пользоваться Telegram, несмотря на блокировки. Из них 20% обращаются к информационным каналам ежедневно.
В сеть — по паспорту
Крайняя форма контроля — требование идентифицировать каждого пользователя при входе в интернет. Идею обязательного электронного паспорта для доступа в сеть продвигает, в частности, основатель «Лаборатории Касперского» Евгений Касперский. В разных вариантах она также обсуждается в Великобритании, Австралии, Евросоюзе, Южной Корее.
По словам Игоря Бедерова, пока эта идея «вызывает много споров». На мой взгляд, полный запрет анонимности — слишком грубый и потенциально опасный инструмент, добавляет он.
Проблема не в идентификации пользователя как таковой, а в том, что произойдет с общественным договором, если уйдет возможность «тихой» альтернативы, рассуждает социолог Денис Волков. «Пока система устроена так, что большинство пользуется тем, что предлагают власти, а меньшинство — тем, что работает через VPN. Эта двойственность снимает напряжение, — говорит он. — Британский опыт показывает, что даже в либеральной демократии обязательная идентификация вызывает сопротивление со стороны пользователей, но, в отличие от российской или иранской модели, там речь идет об идентификации не при входе в сеть, а только лишь при доступе к конкретным категориям контента».
Безотносительно к этической подоплеке с технической точки зрения, по словам Игоря Бедерова, аргумент против прост — это возможно только в закрытой системе. То есть пока существуют иностранные сервисы, спутниковый интернет, eSIM, реализовать идею тотальной идентификации пользователей в интернете невозможно, поясняет он. Российская модель, по словам Сергея Вильянова, остается «гуманной, но дорогой» и масштабировать ее до китайской или иранской можно — вопрос в цене.