Ведущий научный сотрудник Центра ближневосточных исследований Института мировой экономики и международных отношений им. Е.М. Примакова, профессор Института востоковедения и африканистики НИУ ВШЭ в Санкт-Петербурге
Вашингтон делает ставку на уязвимость иранской экономики из-за морского фактора. Основной объем внешней торговли Ирана — как нефтяной экспорт, так и критически важный импорт промышленной продукции, комплектующих и технологий — проходит через Ормуз. В этих условиях даже неполная блокада, не требующая физического «запечатывания» иранского побережья, способна создать эффект удушения за счет роста рисков, отказа судовладельцев от захода в иранские порты и фактического паралича страховой и фрахтовой инфраструктуры. Современная морская война опирается именно на этот механизм: достаточно поднять уровень угрозы до точки, при которой рынок сам сворачивает активность.
Последствия блокады для Ирана носят системный характер. На первом уровне — сокращение экспортных доходов и дефицит импорта. На втором — разрыв производственных цепочек, включая оборонный сектор, зависящий от внешних поставок и компонентов двойного назначения. На третьем — переход экономики в режим истощения, при котором государство вынуждено перераспределять ограниченные ресурсы в пользу базового выживания и поддержания силовых структур. То есть блокада направлена не только против текущих доходов, но и против способности Ирана воспроизводить свою экономическую и военную устойчивость.
У Исламской Республики есть порты и на северном побережье, которые американской блокадой не затронуты. Однако они не способны послужить альтернативой южным: если Каспий — это канал связи с региональными рынками (Россией, Казахстаном, Азербайджаном), то Персидский залив — с глобальными (Азией, Африкой, ЕС). Через один только расположенный в Персидском заливе порт Бендер-Аббас проходило 85% контейнерных перевозок Ирана, или 55% всей его внешней торговли. Каспийское же направление вместе взятое обеспечивает лишь 5-8% внешнеторгового оборота страны. Причем 75% каспийского грузооборота Ирана — это зерно из России и Казахстана.
Вероятно, каспийские поставки, включая российские, способны поддержать Иран в условиях блокады, — однако лишь на уровне удержания системы от коллапса, а не нормального функционирования экономики. По прогнозам советников иранского режима, блокада южных портов грозит стране гуманитарной катастрофой уже через несколько недель. Речь, в частности, о дефиците продуктов питания и медикаментов (фармацевты уже сообщают о нехватке инсулина и антибиотиков). Вдобавок отсутствие нефтяных доходов лишит власть возможности содержать силы безопасности, включая КСИР и «Басидж», а также сети патронажа.
Важно, что Каспий — это последний внешний канал Ирана, который пока не удается перекрыть военной силой извне. По сути, север Ирана перестает быть периферией и превращается в стратегический резерв системы. На фоне давления на южные морские направления именно Каспий становится тем пространством, где решается вопрос: может ли Иран сохранить хотя бы минимальную внешнюю связность. Контроль над портами Бендер-Энзели, Амирабад означает контроль над остатками внешней торговли и логистики.
К слову, то же самое можно было сказать и о железной дороге в Китай, которую США и Израиль подвергли массированным бомбардировкам в начале апреля, ровно перед тем как Дональд Трамп анонсировал двухнедельное прекращение огня.
Традиционно Каспий воспринимался как безопасная гавань, отстоящая от театра больших ближневосточных сюжетов — Ормуза, Персидского залива, Красного моря, однако теперь он тоже оказывается втянут в конфликт. Переломным моментом стали мартовские удары Израиля по порту Бендер-Энзели: впервые в истории военные действия были перенесены в каспийский регион. Фотографии разрушений — поврежденные корабли, разрушенные объекты управления — зафиксировали новый статус региона: теперь это не тыл, а уязвимая часть системы.
Последующие удары по позициям ПВО на побережье лишь закрепили этот сдвиг. Их логика очевидна: расширение воздушного контроля и снижение защищенности инфраструктуры. Но стратегический смысл глубже. Речь идет о попытке подорвать саму идею Каспия как безопасного логистического канала.
Россия отреагировала наиболее жестко, назвав удары безрассудными и подчеркнув риск втягивания региона в конфликт. За этим стоит не только политическая риторика, но и прямой экономический интерес: Бендер-Энзели — ключевой узел российско-иранской торговли.
Азербайджан занял позицию осторожного нейтралитета, четко обозначив отказ предоставлять свою территорию для атак на Иран. Казахстан и Туркменистан реагируют менее публично, но они заинтересованы в устойчивости каспийской логистики. В этом смысле удары по инфраструктуре на Каспии имеют мультипликативный эффект, выходящий далеко за пределы одной страны.
Особое опасение вызывает перспектива дальнейшей милитаризации. Каспий долгое время оставался закрытым пространством с ограниченным внешним присутствием. Дестабилизация Ирана теоретически может привести к пересмотру этого режима, что воспринимается как стратегическая угроза, прежде всего в Москве.
Можно выделить три сценария развития ситуации. Базовый — сохранение текущей динамики, при котором Каспий остается рабочим, но нестабильным каналом: удары носят ограниченный характер, логистика адаптируется, риски остаются высокими.
Возможен сценарий эскалации: расширение ударов по инфраструктуре, рост давления на прикаспийские государства, усиление конкуренции за контроль над коридорами. Каспий постепенно превращается в полноценный театр конфликта, пусть и без прямого присутствия внешних флотов. Это наиболее опасный вариант, он разрушает саму основу региональной стабильности.
Не исключен сценарий реконфигурации: усиливаются альтернативные маршруты, перераспределяются потоки, формируются новые механизмы координации между государствами. Тогда мы увидим не снижение напряженности, а ее институционализацию — превращение кризиса на Каспии в новую норму.
