В мировом прокате ставит кассовые рекорды «Одиссея», снятая Кристофером Ноланом довольно близко к сюжету одноименной поэмы Гомера, но наполненная другими, современными оттенками смысла. Главным содержанием фильма становится не столько стремление героя вернуться в родную Итаку к любимой Пенелопе, сколько его раскаяние в том, что он подсунул троянцам злополучного деревянного коня.
Лидия Маслова
Кинокритик
По содержанию внутренних рефлексий Одиссей, которого играет Мэтт Деймон, напоминает героя предыдущего нолановского байопика — «Оппенгеймер». Там создатель атомной бомбы сначала в эйфории ощущает себя великим разрушителем миров, а когда понимает, что наделал, и спохватывается, — остается только плакать на ковре у президента Трумэна, уповая на его милосердие. В «Одиссее» аналогом бомбы выступает троянский конь — этот визуальный символ постоянно преследует героя, и с него же начинается фильм: деревянная фигура коня торчит из песка в полосе морского прибоя точно так же, как Статуя Свободы в знаменитой сцене из антиутопии 1968 года «Планета обезьян». Нолан очень гордится этой цитатой, иллюстрирующей его печаль по неразумному человечеству, которое утратило дружелюбие, разрушило связи между людьми и тем самым встало на путь самоуничтожения.
Примерно такими словами ближе к финалу формулирует основную мораль фильма Одиссей, с самого начала недовольный необходимостью участвовать в Троянской войне. Возможность уклониться от нее подробно обсуждается в интимной сцене у пылающего камина с участием Пенелопы (Энн Хэтэуэй), которая пробует все способы отговорить мужа от похода, например, предлагает просто сесть на корабли и уплыть в живописный закат. Кроме того, Пенелопа пренебрежительно отзывается о Елене Прекрасной, жене царя Менелая, из-за похищения которой троянцами и разгорелся сыр-бор. Политически прозорливая жена Одиссея выдвигает гипотезу, что, во-первых, Елена сама сбежала с Парисом, во-вторых, Менелай и сам от нее откажется, да и вообще, это лишь ширма, за которой скрывается истинная причина войны — геополитические интересы брата Менелая, Агамемнона.
Таким образом, Елена в интерпретации Нолана оказывается несколько дутой фигурой, так же, как чрезмерно раздутым представляется негодование традиционалистов вокруг кастинга на эту роль — златокудрую мифологическую Елену играет чернокожая актриса Лупита Нионго, которой к тому же нарисован длинный шрам на пол-лица. Происхождение его никак не объясняется, так что шрам будит фантазию и становится поводом для циничной шутки Менелая: раньше ради этого лица снаряжали тысячу кораблей, а теперь, наверное, хватит и пятисот. Скорее несчастной, чем прекрасной, Елены в фильме очень мало, и функция ее сводится примерно к тому же, чем постоянно занят Одиссей — сожалеть, что с Троей так неудобно получилось.
Надо отдать должное древнегреческому воину Одиссею, он все-таки держится более мужественно, чем еврейский интеллектуал Оппенгеймер, к тому же над ним нет такого авторитетного вышестоящего, в кабинете у которого можно было бы поплакаться: Одиссей сам царь, и в этом качестве скорее готов взять на себя ответственность за своих солдат, нежели переложить ее на кого-то, как пытается нолановский оппортунист Оппи. В мифологической номенклатуре выше Одиссея только боги, но их участие в фильме сведено к минимуму. Зевс, правда, упоминается всуе чуть ли не через слово, поскольку главным этическим камертоном для всех персонажей является «закон Зевса». В данном случае он означает закон безусловного гостеприимства, продиктованный не столько человеколюбием, сколько осмотрительностью: кто бы ни пришел в твой дом, его необходимо принять с максимальным радушием, поскольку под личиной самого жалкого оборванца-попрошайки может скрываться бог, явившийся тебя проверить.
Упоминается в фильме и такая важная фигура древнегреческого пантеона, как Посейдон: когда солдаты Одиссея с помощью отточенного кола, обожженного на костре, огорчают до невозможности циклопа Полифема, тот обещает пожаловаться своему папе Посейдону. Сцены в пещере у циклопа, который с хрустом поедает людишек, выплевывая ножки и ручки, получились очень зрелищными, и пожалуй, дальше в чисто визуальном плане фильм идет скорее по нисходящей. Другие аттракционы вышли не столь впечатляющими, как, скажем, батальная сцена с закованными в латы великанами-лестригонами, швыряющими людей в разные стороны так, что те переламывают пополам стволы деревьев. А самое досадное упущение Нолана — это отсутствие коварных сирен, которых режиссер почему-то не смог визуализировать, а вместо этого попытался вербально передать содержание их песен устами Одиссея (как известно, ради этого привязавшего себя к мачте). В результате получился весьма возвышенный, но нудноватый монолог: «Это песня о том, что больше всего на свете ты хочешь того, чего никогда не сможешь получить, а не сможешь ты получить то, что у тебя уже было и что ты потерял. Это песня обо всех обещаниях, что я не сдержал, и о том, почему я на самом деле не хочу возвращаться домой».
В принципе большую часть фильма Одиссей разговаривает примерно в таком же духе — как будто лежит на кушетке у психоаналитика. Сравниться с ним по тяжести душевных травм может разве что Цирцея (Саманта Мортон), которая в интерпретации Нолана выглядит не ослепительной чаровницей, а несчастной женщиной средних лет и заурядной внешности, хотя и недюжинного таланта скульптора. В сцене превращения одиссеевых солдат в свиней она ловкими движениями буквально лепит из человеческих голов свиные рыла, чтобы выступить с программным феминистским заявлением: «Да это не я их превратила, они по сути своей такие и есть — настоящие свиньи!» Одиссею все-таки удается надавить на жалость и уболтать Цирцею, чтобы она вернула его спутникам человеческий облик, хотя в первоначальном гомеровском замысле для этого требовался административный ресурс в лице Гермеса, но у Нолана очень небольшая квота на божественное присутствие.
В итоге единственной представительницей высших божественных эшелонов, с которой Одиссей находится в постоянном контакте, становится Афина (Зендея), принявшая облик девушки, жестоко зарезанной на глазах Одиссея его солдатами во время взятия Трои. Афина является герою в разные моменты на протяжении всего фильма, но неизменно смотрит на него с невыносимой укоризной — по выражению одного из немногих критически настроенных американских рецензентов, «как жена, недовольная тем, что муж неправильно загрузил посудомойку». Главный вопрос, который неоднократно задает Афине Одиссей: «Почему боги не могут говорить так, чтобы мы их понимали?» Но вместо ответа хитрая Афина пускается в метафорику: «Кто же не понимает, что такое гром? Огонь? Улыбка ребенка? Хороший урожай?». Каждое слово жестокой богини болезненно втыкается шпилькой в израненную душу Одиссея, и без того замученного размышлениями о том, как же он собственными руками разрушил прекрасный мир, в котором так замечательно жилось.
