Доля наличных расчетов в российской экономике выросла по итогам апреля до 30%. Для малых и средних предприятий переход на наличные — способ экономить на эквайринге и на налоговых платежах. Такая реакция бизнеса на изменение условий явно не слишком отвечают курсу на «обеление экономики». Впрочем, борьба с так называемым неформальным сектором сопряжена с более серьезными рисками, которые уже не раз возникали в истории страны.
Александр Бирман
Журналист
Экономический дуализм
«Правительство фактически перешло от борьбы с теневой экономикой к сотрудничеству с ней, попыткам ее регулирования и налогообложения», — так в ноябре 1986-го The New York Times комментировала принятие Верховным Советом СССР закона «Об индивидуальной трудовой деятельности».
Для плановой социалистической системы этот шаг был в равной степени и революционный, и вынужденный.
Исследователи советских архивов утверждают, что еще в марте того же года на одном из заседаний Политбюро ЦК КПСС Михаил Горбачев восклицал: «Мы все боимся, не подорвет ли личное хозяйство социализм. А что его подорвут пустые полки, не боимся?»
Растущий дефицит потребительских товаров заставил советское руководство задуматься о легализации того, что американский экономист Грегори Гроссман еще в конце 70-х назвал «второй экономикой», в которой, по оценкам прогрессивных советских газет, в том же 1986-м было занято не менее 17–20 млн человек.
Не будет большим преувеличением сказать, что демонтаж в СССР «командной экономики» начался с законодательных послаблений для «второй экономики». Но последняя при этом не стала первой.
В таком развитии событий не были заинтересованы ни государство (как советское, так новое российское), ни сами обитатели «параллельного экономического мира». Поскольку во многом залог его успешного существования и востребованности как раз «квази-легальность», возможность действовать в обход существующих институциональных и фискальных ограничений.
Собственно, традиция сосуществования в одной отдельно взятой стране двух хозяйственных систем, находящихся в конфликте друг с другом, но тактически образующих симбиоз, уходит корнями еще в доимперские времена деления на «опричнину» и «земщину». Затем, уже в Российской империи, «второй экономикой» де-факто стала разветвленная торгово-промысловая сеть, принадлежавшая старообрядцам, которые сыграли ключевую роль в первой отечественной индустриализации — создании текстильной промышленности.
Даже в СССР оставались экономические «лакуны», не совсем незаконные, но при этом не отвечающие официальной доктрине. Промысловые кооперативы и артели пережили, казалось бы, самого бескомпромиссного и авторитарного коммунистического лидера — Иосифа Сталина, но были ликвидированы при Никите Хрущеве в конце 50-х.
В случае со старообрядцами «параллельная» экономическая практика была обусловлена их конфликтом с официальной церковью и, соответственно, ретрансляцией его на взаимоотношения со светскими властями.
В случае с кооператорами и артельщиками или позднее «цеховиками» — несоответствием их хозяйственного уклада господствующей социалистической идеологии.
Однако в современной России ни религиозной, ни идеологической, ни национальной дискриминации нет. А «вторая экономика» существует.
Более того, масштабы этого явления, похоже, сопоставимы с позднесоветскими. Пару лет назад Росстат оценивал число занятых в неформальном секторе почти в 16 млн человек. Если оценить в долях от общей численности населения, за 40 лет мало что изменилось.
Чтобы объяснить такой парадокс, а точнее, показать, что на самом деле никакого парадокса нет, вновь обратимся к прессе 1986 г. Тогда в той же The New York Times отмечался значительный вклад, который внесла в развитие «второй экономики» горбачевская антиалкогольная кампания. Резко ограничив легальное предложение спиртного, советская власть поспособствовала налаживанию продажи алкоголя «из-под полы» и, как следствие, обогащению новоиспеченных советских бутлегеров.
Иными словами, необходимое условие появления и роста неформального сектора прежде всего дефицит любого рода и «узкие места» в экономике, создаваемые действиями регуляторов или формально рыночных институтов, стремящихся сохранить свое доминирующее положение.
В тени Левиафана
«Советский опыт показал, в противовес марксистским ожиданиям, что плановая социалистическая система нуждается в элементах рынка. В самом деле, можно говорить о целом ряде [разновидностей] рынков, существующих в СССР», — писал в 70-е Арон Каценелинбойген, советско-американский исследователь неформальных экономических практик.
Однако от нарушения баланса спроса и предложения не застраховано ни одно государство. Вне зависимости от наличия идеологических или иных неэкономических барьеров, ограничивающих в том числе и экономическую деятельность.
Негативная динамика внешнеторговой конъюнктуры, протекционистские меры собственного правительства или, наоборот, санкции, вводимые зарубежными контрагентами, значительно осложняют насыщение национального товарного рынка, а равно и сохранение рабочих мест без помощи неформального сектора.
Показателен в этом плане пример иранских «базари» — торгово-ремесленного сословия, сыгравшего (в силу своих связей с духовенством) ключевую роль сначала в исламской революции, а затем в адаптации страны к санкциям. Благо на долю сферы услуг (то есть де-факто как раз на «базари») приходится чуть менее половины национального ВВП Ирана, вдвое больше, чем, например, на ТЭК. Недавние декабрьско-январские волнения в Иране, в которых «базари» приняли активное участие, во многом были вызваны решением правительства повысить налоги и ужесточить фискальную дисциплину. Перемирие «экономических неформалов» с государством может быть только ситуационным и никак не бессрочным. И чем сложнее становится пополнять казну, тем выше вероятность возвращения к «боевым действиям».
Свидетельством тому не только иранский кейс. В позднесоветской истории, наряду с упомянутым законом об индивидуальной трудовой деятельности, была и денежная реформа 1991 г., с помощью которой тогдашний премьер Валентин Павлов рассчитывал изъять накопления людей из «серой экономики». В связи с чем большой вопрос: не пойди советское руководство на столь очевидно непопулярную экспроприационную меру, пришлось бы в декабре того же года заменять на главном кремлевском флагштоке красный флаг на российский триколор?
Впрочем, есть вопрос более актуальный.
Как учесть отечественный и зарубежный опыт — и успешный, и неудачный — взаимодействия государства с неформальным сектором, чтобы вполне обоснованное стремление повысить доходы бюджета и темпы роста экономики не обернулось потрясениями, на фоне которых текущие проблемы покажутся мелкими «неполадками в пробирной палатке».
