О проблемах в отрасли, абсолютно любой, принято говорить на заседаниях в высоких кабинетах, дискутировать на страницах деловой прессы и на деловых форумах. У угольщиков, кажется, как ни у кого другого, при текущей рыночной конъюнктуре основания жаловаться есть. Но сами они, как выяснил «Эксперт», делать этого не любят, международной повесткой интересуются мало, а свою профессию воспринимают почти как военные: отдали приказ — значит, нужно выполнять. Даже не бывавший ни разу в Сибири понимает, что ноль на термометре в середине февраля и штиль просто издевка местного климата. По прилете в Кемерово мне сразу стало обидно за чемодан с теплыми вещами. Еще больше — за водителя Олега. Уверен, что сколько раз он встречал московских гостей в аэропорту зимой, столько раз по-доброму смеялся над их изумленными и красными лицами, обжигаемыми нещадным морозом. «Буквально недавно минус 48 было», — будто оправдываясь, говорит Олег. И заверяет, что ближе к отъезду «сибирским минусом нас еще обдаст». К теме погоды и условий, в которых живет Кузбасс, мы еще не раз возвращались в следующие несколько дней моей командировки. Например, я узнал, что семья Олега зимой открывает окна и отключает батареи (топят просто адски). — На полтора метра не подойдешь, настолько обжигают! — хвалится Олег. Когда мы доехали до гостиницы, открывать форточку и крутить вентили на батарее пришлось уже мне — было и правда очень жарко. Грех добывать миллионы тонн угля, а самому мерзнуть. Даже в самых смелых мечтах сложно представить, что Кузбасс в ближайшие десятилетия перейдет на другие источники энергии. Местные залежи осваиваются с конца XIX века. С той поры по сегодняшний день горняки и шахтеры извлекли больше 1 млрд т угля, а общие запасы — 100–110 млрд т, рассказала заведующая Музеем шахтерской славы Кольчугинского рудника Елена Чикурова. Речь шла только про крупнейший в России Кольчугинский рудник, в широтах которого и расположена столица Кузбасса. По всей Кемеровской области за то же время добыли около 10 млрд т угля при запасах в 300 млрд т. Каждый, с кем удалось поговорить, подчеркивал: едва ли найдешь в Кузбассе семью, которая не имеет отношения к угольной отрасли. Пока одни добывают, другие возят, третьи считают и прогнозируют, четвертые ремонтируют оборудование, пятые кормят, лечат и учат шахтеров и их семьи. Никто даже не осмеливается предположить, что будет с регионом, если уголь вдруг станет не нужен. Один из моих спутников в Ленинске-Кузнецком, куда мы приехали из Кемерово, так говорил про шахту, где работает его младший сын: «Вот представь, закроют „Кировку“ — и...» И он не договаривал, а просто многозначительно пожимал плечами. Несмотря на то что России, вопреки санкциям, удается удерживать высокие объемы добычи угля (около 440 млн т в 2025-м), в Кузбассе она снижается. За последние семь лет она снизилась вдвое. В 2025 году добыча, по данным минуглепрома Кемеровской области, сократилась к предыдущему году еще на 3,9%, до 190,7 млн т, из которых за рубеж отгрузили 101,8 млн т. Виной всему санкции, вынужденный разворот на восток, проблемы с логистикой, жесткая конкуренция за китайский рынок. В день, когда мы спускались под землю, температура в Ленинске-Кузнецком упала ниже 25 градусов Цельсия. Даже короткий путь из теплого автобуса до штольни в шахтерской экипировке хотелось проделать трусцой. Двигаться быстро — та еще задача, когда на тебе, помимо трех слоев одежды, увесистой каски и резиновых сапог по колено, два массивных короба. Первый из них — это так называемый самоспасатель, прибор, который при аварии обеспечивает запас воздуха больше чем на час. Этого времени работнику должно хватить, чтобы выйти на так называемую свежую струю — место в шахте, куда воздух гарантированно поступает даже при ЧП. Второй коробок поменьше — батарея, от которой тянется провод к фонарю на каске. От нее же запитан датчик, прикрепляемый на каску в комплекте с фонарем. За день до спуска меня привели в Единый диспетчерско-аналитический центр, чтобы показать, какие данные он собирает. На огромных экранах я увидел онлайн-карты — такие же подробные, как у «Яндекса» и 2ГИС, с названиями штреков и квершлагов (тоннели под землей), похожих на улицы подземного города. Благодаря датчику на каске в них с точностью до метра видно каждого под землей. Также он измеряет уровень метана в воздухе — по норме он не должен превышать 2%. И главное, через динамик, спрятанный за фонарем, по громкой связи с тобой может поговорить диспетчер. — Да по улице опаснее ходить, чем в шахте работать, — делился я впечатлениями от увиденного и рассказанного с Владимиром Кононовым, который отвечает за работу Единого диспетчерско-аналитического центра. — Просто на улице за вами так никто не наблюдает, в отличие от шахты! Когда подошли к «дизелю» — составу на монорельсе, который потянет нас вниз, стало теплее. Из бездонной черной пещеры валил пар. В вагончике оказалось тесновато (хотя признаю — я крупный мужчина) — с трудом занял место, пригнув голову. Всю дорогу вниз каска царапала потолок вагончика. Из-за шума было едва слышно моего собеседника Владимира Мельника, бывалого шахтера, чья бригада в нулевых установила несколько мировых рекордов добычи угля. За это в 2013-м президент России присвоил ему звание Героя Труда. — У нас есть шахтеры маленькие, есть большие, — рассказывал он, наблюдая за тем, как я пытаюсь сесть поудобнее. — На юге, в Ростове и на Донбассе, уголь вообще на коленях добывают! Там пласты не такие высокие, как у нас в Кузбассе, бывает и по 80 см, и по 40–50 см... Выйти предстояло на глубине 100 м. На первых 10–20 метрах я почувствовал запах сырости, а потом снова запахло... ничем. Сказал бы «свежим воздухом», если бы не пыль — как выяснил я потом, даже не угольная. Именно она создает здесь атмосферу и заполняет все подземное пространство — словно густой туман, в котором людей можно различить только по горящему фонарю на голове. Ею покрываешься моментально и еще дня три после спуска в шахту не можешь полностью от нее избавиться. — Проходил обследование у окулиста, он нашел у меня в глазном яблоке уголь, — обыденно продолжал свой рассказ Владимир Иванович Мельник. — Хуже видеть от этого не стал. После этих слов я поправил на себе очки — это обязательный атрибут при спуске в шахту, как и респиратор. — С какими жалобами чаще всего шахтеры в больницу приходят? — пытал я Владимира Ивановича. — Раньше был силикоз (заболевание легких, возникающее при вдыхании большого количества пыли. — «Эксперт»). Но сейчас такого особо и нет. Ведь кто озабочен своим здоровьем, носит хорошие средства защиты, респираторы. — А почему в угольной шахте белесые стены? — интересовался я. — Это инертная пыль, — пояснил он, и паззл сложился. — Угольная на стенках постоянно оседает, когда комбайн работает, а инертной специально посыпают. Для того чтобы не разлетелась угольная — воспламеняющаяся и взрывоопасная. Она ее нейтрализует. На минуту каждый задумался о своем. — А ваша задача своим репортажем что показать? — неожиданно спросил он. — Как что? С людьми хочу поговорить. С работягами, которые там, внизу... — У меня был опыт работы в СССР, потом — разруха страшная, — уловил он мой замысел. — Где-то с 1992-го по 2000-й получал зарплату частями и не в срок. Иногда два, иногда четыре, пять месяцев были задержки. Много специалистов в другие отрасли разбежалось. На пайку (так некоторые шахтеры называют перекус, взятый с собой на работу) брали картошку в мундире... — Про пайку как раз спрошу! — зацепился я хоть за что-то, где мог поддержать беседу. — Мне в музее рассказывали, что раньше сверток с едой назывался «тормозок», а сейчас — «прогресс». Вы как называли? — Это на каждой шахте по-разному, — ответил Владимир Иванович. Мы почти спустились, и к пыхтению «дизеля» добавился отдаленный рев и стук комбайна. Мой взгляд метался по сторонам в поисках первых шахтеров за работой — не в белых касках (их носят инженерно-технические работники и гости), а в красных. Сквозь пыль я мог разглядеть только редкие блики налобных фонарей. От бездонных и безлюдных черных лабиринтов накатывала тревога. Больше всего я удивлялся тому, как шахтеры проводят под землей восемь часов (со спуском-подъемом — все девять) без связи с внешним миром. Телефоны туда нельзя. — Ты приходишь на работу, у тебя есть задача, ты ее должен выполнить — и все, домой, — строго разложил Владимир Иванович. — Наша цель — уголь добыть. Если угля не добудем — денег не будет. И надо сделать все, чтобы добыть! Из вагончика мы спрыгнули на платформу и спустились по лестнице. Сапоги тут же облепила черно-белая пыль. По лаве — месту добычи угля — нас вели к комбайну, который его срезает. Путь пролегал по крепям — многотонным механизированным подпоркам для кровли (потолка), которые выполняют роль огромных домкратов. Между стенкой крепи и ее опорами чуть больше метра — так, спотыкаясь, вприпрыжку и на полусогнутых, мы добрались до самого главного места в шахте. В ушах одного из рабочих я разглядел беруши, и мне рефлекторно захотелось попросить у него такие же. Перед нами орудовал огромный очистной комбайн — его диск диаметром несколько метров как бы шлифовал высокий пласт, с которого осыпался уголь, а мелкие осколки летели во все стороны, врезаясь в каску и очки. Перед спуском в шахту я смущался из-за того, что ради нас, журналистов из Москвы, в лаве остановят работу (по крайней мере так нам говорили). И когда мы вернулись к «дизелю», я выдохнул: вроде никому не помешали. Украдкой я разглядывал тех, кто изредка встречался по дороге к комбайну и обратно. Из-за плотной угольной пыли шахтеры как будто возникали из ниоткуда. Только фонарь, глаза и зубы позволяли дочертить силуэт человека. Это наша форма была с иголочки, светоотражатели еще не замазались углем, а по каске можно было понять, что она задумывалась не черной. В тесноте и темноте сложно было увидеть, чем каждый из них занимается. Один мужчина держал в руке крупный, как кирпич, пульт — управлял комбайном. Другие, судя по всему, манипулировали крепями — передвигали их каждый раз, когда комбайн заканчивал осваивать участок и ехал дальше. Владимир Иванович убеждал меня, что шахтеры — веселые люди и что, если бы не шутили, «давно бы умерли здесь». Он, конечно, тоже шутил. К нам навстречу шел один из таких — его звали Роман Шипилов, на шевроне значилась должность «начальник участка». Относительно молодой человек, которому не было и 40 лет, терпеливо отвечал на мои вопросы. А их у меня было много. Вот, например, о режиме труда и отдыха. У Романа ненормированный рабочий день, который, бывает, затягивается до позднего вечера. Вообще же у рядового труженика три дня работы сменяются тремя днями отдыха. — Сколько в день километров проходите, считали? — Нет. Зачем себя пугать? — улыбается Роман. — А наушники нельзя? Ну, чтобы музыка играла или аудиокнига? — Нет. Тут в наш разговор вмешался Владимир Иванович. — Часто шахтеров сравнивают с военными: форма, экипировка, наряд на смену — как приказ. И попробуй ослушайся! Должен прийти и выполнить его. — Трудновато? — Ну, как... Вот вы свою профессию любите? Я кивнул, не раздумывая долго, особенно после того, как увидел шахтеров за работой. — Думаете, здесь люди по принуждению работают? Шахтеры тоже любят свой труд и уважают его, гордятся профессией. — А есть те, кто не любит? — Кто не любит, здесь не задерживаются, — отрезал Владимир Иванович. Он объяснил мне, что трудиться в лаве — там, где шумит комбайн, — это престижно и молодежь стремится оказаться поближе к ней. К тому же позиции в лаве самые высокооплачиваемые. — Есть ощущение стабильности, спокойствия, что не закроют шахту? — пытал я Романа. — Есть, — спокойно отвечал он. — Что в мире происходит с отраслью, интересуетесь? — Нет, не смотрим. Главное — здесь все стабильно. Пока работаем, все стабильно будет, — отвечал Роман. — В большой компании всегда легче выжить в тяжелое время, — снова вмешался Владимир Иванович. — А занимаешься добычей на маленьком участочке и сбыта нет — все, ты закрылся. Вспомните мультик «Ох и Ах». У кого-то все плохо всегда. А у кого-то даже в самые тяжелые моменты все хорошо. — У вас как, «ох» или «ах»? — поинтересовался у Романа. — У нас «ах»! — засмеялся он. У Романа семья — жена и двое мальчишек, 12 и 9 лет. Оба занимаются спортом — футболом и хоккеем. Еще у него есть брат, тоже шахтер. — Не загадывали, сколько лет еще сможете так? — Работать или жить? — уточнил он, улыбаясь. — Работать! — смеюсь уже я. — Лет 20 еще хотел бы. Мы с Романом говорили долго. Рассказывал, что в шахте очень помогают спортивная закалка и дисциплина — в юности занятия гимнастикой обязывали его посещать две тренировки в день. Планы на летний отпуск еще не строил, но сказал, что обязательно с семьей «полетит куда-нибудь отдыхать». Только два вопроса его смутили — про мечту и планы на жизнь далеко вперед. Может, и правда — приказ есть приказ, и ни о чем другом думать тут нельзя. «Порой копаться в собственной душе мы забываем, роясь в антраците», — хрипел в моей голове голос Владимира Высоцкого. Пожав друг другу руки, мы попрощались. Свет фонаря начальника участка погас в пучине сланцевой пыли. Стало как-то не по себе от того, что сейчас наша дружная компания поднимается «на-гора», а Роман и 200 его подчиненных, разбросанных по этим бесконечным подземным лабиринтам, останутся здесь. «Дизель» тронулся, и по дороге обратно я уже ни с кем не разговаривал. Редакция «Эксперта» благодарит за помощь в подготовке материала компанию «СУЭК-Кузбасс».
