Политолог
Франция, по словам ее президента Эмманюэля Макрона, собирается отказаться от угля к 2027 г., а крайне зависимая от угля Испания — к 2030-му. Некоторым странам, в частности Германии, действительно пришлось отложить полный отказ от этой экологически наиболее уязвимой отрасли энергетики до 2038 г. и открыть некоторые уже замороженные угольные шахты.
Напомним, Великобритания закрыла свою последнюю угольную электростанцию Ratcliffe-on-Soar в 2024 г. Считается, что причиной ускоренной декарбонизации в Туманном Альбионе явилось открытие новых газовых и нефтяных месторождений в Северном море. Но еще в начале 1980-х гг. компания Shell отказалась от разработки этих месторождений на основании сценарного прогноза, сделанного американским футурологом Питером Шварцем. Ученый предсказал перестройку в Советском Союзе и задействование огромных газовых месторождений России для обеспечения Европы. Открытие резервуаров Северного моря было признано в тот момент нерентабельным в ситуации ожидаемого экспорта дешевых энергоносителей из России.
Понятно, что европейские страны хотят окончательно освободиться от проклятого индустриального прошлого с его экологическими рисками. Однако трудно понять, как соотносится этот приоритет с планами по ремилитаризации Европы и обеспечения ее суверенитета, в том числе от Соединенных Штатов. Пока зависимость от американского сжиженного газа в Европе неуклонно увеличивается. В 2025 г. объемы закупок СПГ, преимущественно из США, вдвое превысили аналогичные показатели предыдущего года. Вероятно, далее, по мере углубления разрыва с Россией и неуклонной декарбонизацией, потребность в экспорте сжиженного газа будет только расти.
Имеется ли иная причина, помимо экологической, отказа от столь важного компонента экономического суверенитета Европы, каким всю эпоху индустриального подъема оставался уголь? Не входя в сложную тему изменения климата, скажем еще об одном возможном факторе, который не всегда учитывается экспертами. Как известно, процесс свертывания в Великобритании угольной промышленности начался в 1972 г. с масштабной забастовки шахтеров, которая тогда потрясла страну. Через два года, в 1974 г., очередное выступление горняков вкупе с акциями работников других отраслей привело к отставке консервативного кабинета Эдварда Хита.
В самом начале 1970-х гг. в США вышла примечательная книга — речь идет о двухтомной биографии одного из вождей русского либерализма Петра Струве, которая была написана будущим советником президента США Рональда Рейгана Ричардом Пайпсом. В первом томе, называвшемся «Струве: левый либерал», Пайпс, к удивлению многих историков русской революции, доказывал, что будущий автор «Вех» и министр иностранных дел правительства Врангеля в 1905 г. оказался тем человеком, который нашел своего рода социальную отмычку для разрушения бастиона самодержавия. Нужно было только соединить либеральную идею с рабочим движением, что мог сделать только такой полумарксист, полулиберал, кем и был в тот момент Струве. Из этого можно было сделать неожиданный вывод: совокупная сила лозунгов свободы и мобилизации индустриальных работников способна привести к коллапсу не только самодержавие, но любую организованную власть.
В 1975 г., как раз по следам правительственного кризиса в Великобритании, трое известных ученых — американец Хантингтон, француз Крозье и японец Ватануки — представили доклад Трехсторонней комиссии, где объяснили слабость государственных институтов в западных обществах «избытком демократии». Наверное, не стоит удивляться тому, что ровно в то же время, тремя годами раньше, знаменитый Римский клуб опубликовал свой первый доклад «Пределы роста», авторы которого призвали к максимально возможному снижению темпов индустриальной активности.
Не нужно быть большим конспирологом, чтобы связать воедино все эти факты. Индустриальное общество с его угольной энергетической основой представлялось элитам глобального мира слишком неустойчивым, нестабильным и взрывоопасным, и требовалась замена этого «пыльного общества» на гораздо более спокойный и в то же время гораздо менее демократичный мир ветряков, солнечных батарей, информационных технологий и энергоимпорта. Забастовки шахтеров в 1984-1985 гг., жестоко подавленные Маргарет Тэтчер, были последним всполохом классовых боев в западной Европе. Победив шахтеров и сломав шею левому движению в своей стране, Тэтчер превратила Великобританию в большой финансовый хаб, одновременно лишив ее индустриального будущего. «Глобализации нет альтернативы», — говорила Тэтчер, что означало: пусть в шахтах работают другие, мы будем жить за счет притока мировых денег и биржевых спекуляций.
Теперь, однако, все прежние расчеты на глобализацию оказались как минимум поставлены под вопрос, однако тот факт, что даже разрыв с Россией не привел к возрождению угольной отрасли в Европе, означает, что прежний страх перед стихийной (если угодно, плебейской в римском смысле этого слова) демократизацией, которой чревато любое индустриальное общество, на самом деле еще очень силен. Уголь — это шахтеры, шахтеры — это сильные профсоюзы, сильные профсоюзы — это возрождение реальных левых сил с их социалистическими лозунгами и антиэлитными настроениями. Причем несложно представить и альянс такого рода левых сил с враждебными глобализации национал-консерваторами, кого обычно называют правыми популистами. Собственно, в США именно этот микс и породил феномен Трампа. Поэтому уголь оказывается токсичен не только экологически, но и политически. В сознании элит он чреват не только избытком метана, но также и «избытком демократии», от которой страны Европы с трудом освободились только в конце 1980-х гг. И у них нет никакого желания снова вернуться в эпоху шахтерских забастовок и студенческих беспорядков. Даже если придется заплатить за это отказом от того самого суверенитета, к которому теперь призывают противники Трампа на старом континенте.
