Компания Open AI вчера объявила о завершении раунда привлечения финансирования на рекордную сумму $110 млрд. Ее капитализация теперь превышает $730 млрд. А биржевые аналитики говорят о крупнейшем раунде инвестиций в стартап за всю историю. Впрочем, пожалуй, главная интрига — как долго еще именно люди будут принимать инвестиционные и вообще какие-либо значимые решения.
Александр Бирман
Журналист
Человеческий капитал
«Единственно важное имущество фирмы каждый вечер уходит к себе домой». Эта фраза американского экономиста Лестера Туроу совсем недавно была чем-то вроде «символа веры» для всех, кто разделял всесильность теории «человеческого капитала». То есть для неолибералов, если руководствоваться определениями Мишеля Фуко. Ведь, согласно трактовке французского философа, именно стремление «заново ввести труд в пространство экономического анализа» как раз и отличает неолиберализм, который (особенно в его американском исполнении) «представляется <...> чем-то вроде всеобщей, многообразной, двусмысленной формулы, поддерживаемой как справа, так и слева».
В том, что левый мыслитель так комплиментарно отзывался о «капиталистическом» методе обеспечения социального мира, если и есть противоречие, то только кажущееся. Наверное, еще со времен Карла Маркса подчеркнутая антибуржуазность интеллектуалов была обусловлена стремлением защитить непосредственно свой «цех» от эксплуатации со стороны имущих классов едва ли не в большей степени, чем жаждой всеобщей социальной справедливости.
По той же причине многие западные философы и писатели, особенно в 1920–1930-е гг., симпатизировали СССР. Несмотря на далеко нелицеприятное (даже непечатное) ленинское высказывание об интеллигенции, «пролетарии умственного труда» были весьма востребованы «красным проектом». Собственно, советские прорывы времен индустриализации и освоения космоса в немалой степени обусловлены именно ставкой на «мечтателей и ученых».
«Мы ошибались относительно их [речь об СССР. — А.Б.] предполагаемого невежества. И мы совершенно не поняли решающего значения интеллектуальных достижений в гонке за безопасность и выживание», — признавал в 1958 г. будущий 35-й президент США Джон Кеннеди.
Во многом результатом осмысления такого «интеллектуального проигрыша», — как, впрочем, и вполне «капиталистической» монетизации «побочных» инноваций, сделанных в ходе ракетно-космического противостояния «двух систем», — стало провозглашение перехода к постиндустриальному обществу. «Основной класс в нарождающемся социуме — это прежде всего класс профессионалов, владеющий знаниями, а не собственностью», — подчеркивал при этом американской социолог Даниэл Белл.
Ни Белл, ни «чикагцы» Теодор Шульц и Гэри Беккер, дополнившие «постиндустриальную» концепцию теорией «человеческого капитала», не были «леваками». И уж точно не добивались материализации никаких «бродящих призраков», которым предстояло разрушить провозглашаемый «негодным» социальный статус-кво. В их картине мира образование, знание, компетенции не отменяли капитал, но становились таковым.
Правящий класс
Едва ли не впервые (по крайней мере, в новейшей истории) интеллектуалы получили возможность сделать свой класс де-факто правящим. Причем если это и можно назвать революцией, то абсолютно бескровной. Просто в какой-то момент выпускники престижных вузов, обладатели уникальных и в то же время нематериальных активов в виде навыков, умений, методик стали главными производителями самых востребован