Писатель с проломом

Москва, 03.06.2014
На Украине есть очень спокойный, но самый надломленный город. Харьков одной своей половиной за Новороссию, а второй за Майдан. Если начать делить поровну, все придется пилить пополам: и центральную площадь, и гражданские права, и монументального Ленина. В этом городе живут талантливые писатели и поэты, половина которых тоже за Новороссию, а вторая за Майдан. Среди них великий, как говорят, украинский поэт и писатель Сергей Жадан, автор бестселлера «Ворошиловград». На одном из митингов ему в драке проломили голову. Так он и живет. И думает, что делать ему и другим украинцам и русским со своей проломленной головой

 Царь-памятник

Сергей Жадан, гордость и надежда украинской литературы, выступал и стоял на всех возможных Майданах.

— Вот, например, я поддержал людей, которые хотели демонтировать памятник Ленину, — он ведет меня по Харькову к огромной площади Свободы. Говорят, самая большая в Европе, только это неправда. Вдали на постаменте виднеется каменный вождь. — У части горожан это вызвало энтузиазм. А у другой...

Затея с демонтажом Ленина вызвала недельное противостояние: харьковский антимайдан защищал памятник, а майдан хотел снести. Закончилось тем, что Жадану в драке проломили череп.

Сергей Жадан — один из виднейших писателей постсоветского мира, ему прочат Нобелевку. У него модная стрижка: короткий затылок, длинный чуб; хулиганская походка, кеды и джинсы.

— А зачем вы хотели демонтировать Ленина?

— Ну, потому что, я считаю, ему не место в городе Харькове. Но многие оказались не согласны.

— Их можно понять. Все-таки снести памятник…

— А этот Ленин самый большой в Европе. Его физически невозможно было снести.

Пауза.

— Ха... — какая-то часть Жадана начинает нервно похохатывать откуда-то из живота. — Ха-ха… Да! Невозможно. И мы на следующий день сказали, что не будем его трогать. Я много раз заявление об этом делал — что все, давайте жить дружно. Но никто уже слушать не хотел.

Пауза.

— На самом деле, — Жадан приосанивается и делает такое лицо, озабоченное и серьезное, как у монументального Ленина, — это вопрос политтехнологий. Когда населению вкладывается в голову, что самая главная проблема — это памятник. И все начинают так воспринимать. А я на самом деле не думаю, что это главная проблема.

— Но это же вы хотели его снести.

— Да. Я и сейчас хочу…

 

Крошка Ленин

Желание местного майдана снести Ленина тут же породило мощный антимайдан, который собрался памятник защищать. Желто-синих оттеснили к зданию Дома советов, где они в итоге и просидели неделю. И с ними Сергей Жадан — уговаривал пойти домой и жить дружно. Но прошла неделя, обстановка накалилась, антимайдан разросся и пошел штурмовать Дом советов, чтобы выбить оттуда «бандеровцев». Был погром, Жадана избили, и он потом долго лечил трещину в черепе.

— У тех, — рассуждает Сергей, — кто был в Доме советов, и у тех, кто его штурмовал, одни и те же проблемы. Я всегда это говорил. Но… Вот я никогда никому по голове не давал. Для меня это принципиально. Считается, что люди, которые первыми поднимают руку… у них… как бы больше моральной ответственности. Не?

Мы уходим с площади в парк. Тут детская площадка и маленькая блестящая раскрашенная статуя — пухлый, златокудрый, в голубеньких сапожках, детсадовского возраста Ленин.

— Просто ты меня бил, — Жадан делает невинное лицо, как у маленького Ленина, — а я тебя нет. Это разные статусы. Ну согласитесь! Мне эти оружия, стрельбы… Мне все это кажется не-пра-виль-ным. Но нужно защищать свои идеи.

 

Доктор Бармалей

Прячась от жары, Сергей Жадан в своем любимом баре потягивает из большой кружки светлое пиво.

— Зачем нужны идеи, которые заставляют людей убивать друг друга? Вы читаете стихи на митингах, вдохновляете их всех.

— Потому что идеи — это не какая-то блажь, которую ты придумываешь, оттого что у тебя есть выбор, — внезапно он становится грустным. — Ты живешь в стране, да. Вот вы с детства читали какие-то книги, вас чему-то учили, вас воспитывали. Ну, нас воспитали, у каждого из нас своя система моральных критериев. И если ты считаешь что-то плохим, ну как ты заставишь себя признать это хорошим?

— То есть все вокруг сложилось так, что вы не можете поступать иначе?

— Да. Просто потому, что я такой человек. Я человек, который читает стихи на Майдане! Действуя иначе, я, наверное, буду действовать вопреки себе. Я буду терять себя. Для меня написание стихов, процесс — это все, а конечный результат — это, в общем-то, ничего. Мне нравится это делать, мне нравится находиться в процессе.

— То есть результат вы не контролируете.

— Конечно.

— И поэтому кто-то может присвоить ваш результат, забрать для своей выгоды.

— Может, да. Но я как писатель оставляю возможность диалога… с читателем, который ко мне обратится с вопросом. Ну конечно, а как иначе? Вот делаете вы, скажем, мобильный телефон и при этом понимаете, что он позволяет навести ракету. Как Дудаева убили? Вот и я оставляю себе свободу выбора. Ведь на самом деле это выбор — оставаться честным с собой или не оставаться. И если ты откажешься, ты предашь свою систему ценностей. Возможно, она неправильная. Возможно, она иллюзорна. Но она моя. Я с ней сжился. Мне сорок лет, и менять взгляды… Можно, конечно. Но радикально отказываться от всего в сорок лет… Кто готов к этому? Я не готов. О, мой любимый мультик!

Плазма на стене бара показывает «Доктора Айболита». Поет усатый Бармалей. Жадан улыбается:

— Мне нравится Бармалей. Вы замечали, это тип таких романтических пиратов? И «Остров сокровищ» тоже. Это ведь все один режиссер снял — Давид Черкасский.

— Пират, — говорю, — он же плохой.

— Но он же не совсем пират, он романтический пират. В том-то и дело, — Сергей подпирает кулаком подбородок.

— Он крадет маленьких детей.

— А потом всех освобождает, и всем хорошо. Это такое… как бы зло понарошку.

 

Барышня с овчаркой

— Мы с Жаданом антиподы, — бурно реагирует поэт и писатель Андрей Дмитриев. Они работают в одном городе, но Сергей — литератор украиноязычный, а Андрей русскоязычный. Дмитриев консерватор, Жадан бунтарь. И вообще весь Харьков сейчас расколот на тех, кто за «пророссийский антимайдан» и кто за «проукраинский майдан». Друзья ссорятся, семьи расходятся, Дмитриев с Жаданом были хорошие знакомые, а теперь избегают встречаться. У Дмитриева военная выправка, тонкая шея и выпуклый, как у Ленина, лоб. Мы опять на площади Свободы.

— Когда они хотели снести памятник Ленину, вот тут, на постаменте, — Дмитриев показывает рукой, — стояла их барышня. С овчаркой. И отпугивала, значит. А наши какие-то девушки… пришли упрашивать. Вплоть до того, что одна из них встала на колени и попросила не делать этого.

— На коленях просила не сносить Ленина?

— Не, ну снести его они никак не могли: он самый большой в Европе, для этого надо было технику подгонять.

Андрей оглядывается, проверяет, на месте ли Ленин.

— Они его раскрашивали! Я сам не видел — когда  пришел, люди уже все отмыли. Но они над нашей девушкой, которая просила не трогать памятник, посмеялись. Поржали в ответ. И тогда же все случилось. Подошло еще несколько человек, которые стали спорить. Стали собираться люди. Какие-то бойцы первые появились… В общем, барышню, которая стояла на постаменте, — сбросили ее за… за этот самый поводок, за овчарку. Ну, сбросили оттуда.

— Жестковато.

— Ну. С овчаркой же вместе, — веско аргументирует поэт Дмитриев. — С овчаркой!

 

Бла-бла и мир

Отдельный кабинет в баре на улице Красноармейской, душновато. За столом друг напротив друга сидят литераторы Андрей Дмитриев и Сергей Жадан. Я попросила их встретиться, и они пришли, чтобы говорить о важном.

У «прорусского» Дмитриева очень большие глаза. «Проукраинский» Жадан с ангельским видом пьет зеленый чай из белой чашки.

— Есть фотографии, — говорит Дмитриев, — на которых заснято, как ваши стреляют по площади из Дома Советов.

— А я видел фотографии, — говорит Жадан, — на которых с площади стреляют по Дому советов. Каждый видит те фотографии, которые хочет увидеть.

— Вполне вероятно. Но в Доме советов была «сайга».

— Не видел.

— Была. Была!

Некоторое время литераторы спорят, была ли «сайга».

Вдруг Жадан заявляет с убийственной вежливостью:

— Извините, я вас перебил.

И молча откидывается на спинку дивана.

А Дмитриев принимается торопливо говорить. Перечисляет, что он слышал от Жадана и чего не слышал. Что покоробило в том, что слышал, и что покоробило в том, что не слышал. Что было позорным для харьковчан. И что не было позорным. И почему он это считает позорным, а то не считает. И как на все реагировали журналисты. И кого из них вообще можно назвать журналистами…

Выражением лица Жадан напоминает маленького Ленина. А Дмитриев говорит взахлеб, будто от этого зависит его жизнь. Кто во всем этом виноват? У кого какие шансы на выборах? Каково сейчас бюджетное распределение средств?

Через три часа оба надевают лица людей очень старавшихся и выполнивших, хоть и без результата, свой долг.

Дмитриев рассказывает, что несколько десятков его соратников были незаконно задержаны и сейчас находятся в СИЗО. Напоминает, что Жадан обещал защищать всех несправедливо арестованных. А защищает только своих. Жадан соглашается, что да, он так говорил, и надо выполнить обещание.

— Может, я вам напишу, и вы мне информацию про них скинете? — с тяжелой улыбкой говорит Жадан. — Или я оставлю свой контакт, и вы мне напишете? Когда у вас будет время.

Тон такой, будто Жадан надеется, что времени у Дмитриева не найдется.

С серьезным отстраненным лицом выдающийся литератор берет салфетку. И на краешке мелким почерком запечатлевает свой длинный электронный адрес. Салфеточка тоненькая, хлипкая. Дмитриев берет ее, пытается разглядеть адрес. Сворачивает треугольничком, кладет в портфель. Кажется, он не очень-то хочет, чтобы Жадан решился вызволить из СИЗО сторонников антимайдана.

 

Человек в раздрае

— Эти изменения… — харьковский литератор Станислав Минаков сидит на лавочке в парке. Он за Новороссию, из той же литературной тусовки. Я просила и его прийти на встречу с Жаданом, но Станислав отказался, потому что «говорить уже не о чем». — Изменения по капле — они произошли с людьми, которые меня окружают. С которыми я думал, что я одно. С которыми мы тридцать лет росли вместе. В одной стране. Мы ходили в походы. Потом переженились, у кого двое детей, у кого трое, у кого четверо. Перекрестили детей. Все кумовья и родственники, тысяча первая песня у костра. На майские праздники, на Пасху сто сорок человек — взрослые, дети — концерты, спектакли, всегда весело. Прогулки, природа, море в Крыму…

— И теперь вы с ними поссорились?

— Со многими.

— Как же это получилось?

— Ну, это так не расскажешь. Началось с 2004-го. Когда мне позвонили и сказали: «А мы тут на Майдане, штурмуем Верховную раду». Я их спрашиваю: какого хрена вас вообще туда понесло? Все же бизнесмены… «Ну как, мы за все хорошее против всего плохого! Мы тут ломимся, срываем двери». Я спрашиваю, а какого хрена? Вам разве плохо было? У всех по несколько автомобилей, крупные фирмы. Тогда еще Кучма был. «Хуже быть не может!» Потом убедились, что может: провал экономики при Ющенко, в тартарары вместе с Юлей… Потом Янукович пришел. Снова начинаются стояния эти на Майдане. За все хорошее. Звоню одному своему другу, тоже бизнесмену, с русской фамилией. Своему куму. Два его сына от первого брака — мои крестники. «Ты ж понимаешь, — говорит он мне, — работать при Януковиче было невозможно. Хуже быть не может!»

Станислав отворачивается от меня и начинает кричать в пространство:

— К власти пришли бандиты! Кровопийцы! На мой взгляд, это просто… бесы! В парадигме Достоевского или православной, как хотите. В том, что это боевики, подонки, человеконенавистники, — в этом у меня никаких сомнений нет. Это абсолютно антирусский проект, и направлено все просто на уничтожение русских людей!

Он оглядывается. В парке плещет фонтан. У газона стоят выпускницы в коротеньких шортиках, по команде улыбаются — позируют фотографу. Станислав смотрит на них. Перестает кричать.

— Не могу сказать, — говорит, — что я абсолютно психически здоровый человек. Я такой возбỳжденный, как менты говорят. На этой теме невозможно не рехнуться. И такая ругань была с друзьями! Слава богу не с родственниками. Вся жизнь вместе прошла. Казалось, что мы одно. Ешьте и пейте одно, думайте одно и будете одно. Оказывается, ни фига! Ничего подобного. Оказывается, они мне говорят: «Ты не любишь Украину и никогда ее не любил», «Ты враг Украины». Я говорю: секундочку, кто это вообще определил? Почему вы решили, что вы патриоты, а я нет? Мне приятель-охотник говорит: «Да я возьму ружье, пойду москалей стрелять!» Я ему: ну застрели свою жену. У него жена русская из Белгородской области. Застрели жену и сына, говорю. Это было месяц назад, тогда еще можно было разговаривать. Но прошли точки невозврата. Одесса. Расстрел в Мариуполе. Идет намеренное какое-то провоцирование на убийство мирных граждан. И тогда ненависть вскипает, ярость благородная, — ставишь себя на место близких, у которых сожгли и уничтожили… Ну-у-у, это единицы, дико продвинутые по духовной линии, которые скажут: «Бог дал, бог взял». А я человек далеко не безгрешный. Я нервный, эмоциональный, как все литераторы. Все это очень трудный, умонепостижимый вопрос, почему так происходит…

Станислав будто пересказывает, как ему вырвали печень, и объясняет, что сильно болит. Потом опять отворачивается.

— Но вы, московские, нас никогда не поймете. Я, например, в Белгород когда приезжаю к матери, вижу абсолютно стеклянные глаза. Это ж невозможно. Пока тебе не отшибут мозги и душу, ты никогда не поймешь, что происходит с человеком. Бродского вот процитирую: смерть — это то, что происходит с другим. Будем стоять вдвоем, выстрелят, упадет человек, я ж не пойму вообще, что с ним произошло. То есть я буду понимать умозрительно, что в нем пуля и он умер. Но пережить это я буду не в состоянии! То же самое и здесь. В Белгороде они сидят там в восьмидесяти километрах, куча моих друзей, в школе вместе учились, колледж заканчивали… И тоже неадекват. А про Москву я вообще молчу.

Лицо у него по-детски жалобное.

— Говорите «стеклянные глаза», а на меня ни разу не посмотрели.

— У меня сил нет, — Станислав смеется.

— Вы жалеете, что с Харьковом не произошло то же, что с Донецком, Славянском, Луганском?

— Да, я жалею.

— Там же погибли люди.

— Люди погибли и в Великой Отечественной войне. Дальше?

 

Харьковские рассказы

Вечером после разговора с Андреем Дмитриевым Жадан сидит в подвальчике танкостроительного завода им. Малышева на репетиционной базе группы «Собаки в космосе», с которой выступает. Больной и какой-то пришибленный, на салатовом диване. Напротив заснувший монитор компьютера с психоделической заставкой. Разноцветные полосы расползаются по черному фону, переливаются, тают. Состояние отупения. Смотрим в монитор.

— Вот книжка журналиста Сергея Потимкова, — хрипло говорит Жадан. — Он пришел к нам на митинг. Сказал, что за Майдан, но против евроинтеграции. И его освистали.

— За то, что он против евроинтеграции?

— Ну да.

Помолчали.

— Он человек с позицией. Да я и сам того же мнения. Он причем стоял, объяснял, почему он так считает. Но его никто не хотел слушать.

— А что была за… толпа?

— Наша, майдановская. Нормальные люди. Много интеллигенции, студентов.

— И они тоже свистели?

— Хо-о-о… — Жадан глубоко вдыхает и словно сдувается, сгорбившись на диване. — Да. И они тоже свистели.

Помолчали. По черному монитору ползет лиловая полоса, становится канареечно-желтой, потом бирюзовой.

— Встреча с Дмитриевым, — признается Жадан, — мне мозг высосала.

— Люди, — говорю, — в этом городе теряют адекватность.

— Коммуникационную адекватность. Андрей хотел сказать все. Все, что за эти полгода надумал, увидел, пережил. Но вы же понимаете, что Андрей Дмитриев — воспитанный, интеллигентный человек. Эрудит. Поэт. Не то что какой-то там ватник. Интеллигентный человек.

— Хо-о-о…

Идет война на юго-востоке. — На психоделическом мониторе появляются новые вырвиглаз-полосы. — В этой ситуации, понятно, если новый президент Украины выступит с инициативой дать русскому языку статус государственного, будет война, — Жадан делает паузы, будто к чему-то в голове прислушивается. — А не даст? Ха-ха! Бу-у-удет война!

Какое-то время кто-то истерично похохатывает у него в животе.

— Ну да, это вопрос юридический: как пожимать руку террористу? А с другой стороны, те граждане Украины, которые сейчас воюют вроде как за присоединение к России, — они тех украинских солдат, которые туда пришли, тоже считают террористами. Наверное, они искренне считают, что пришли каратели. И столько версий — будто там воюют и просто русские солдаты, и казаки с Кубани, и чеченцы. Если версий столько, думаю, ни одна из них не соответствует правде. Или вот у нас здесь была ситуация на улице Рымарской: стреляли, двое погибло. И тоже — пророссийские демонстранты говорят: фашисты напали на мирных. А эти — что на них напали пророссийские фашисты. На самом деле вопрос это темный, как что происходило, как развивалось… Я пытался реконструировать. Но они сами — те, кто там был, — не понимают, что именно произошло.

 

Лирика

Солнечный полдень. Жадан сидит у завода им. Малышева. Тут делают танки для России, Ирака, Ирана, Саудовской Аравии, а может, и еще для кого. Сергей сидит на бетонном парапете, потому что ребята-музыканты из группы «Собаки в космосе» еще не пришли, и держит в руках купленный только что на развале винил: группа «Кино» и «Джетро Талл». Фронтмен последней, говорят, был клевый мужик, но в пятьдесят пересмотрел свою жизнь, сделал операцию и стал женщиной. Рядом к прохладному в тени асфальту прижимаются две пыльные дворняги. Псы заранее делают сиротливые морды, чтобы жалко было пнуть, если что. Жадан говорит, что его не будет в Харькове в день выборов, он улетает на выставку в Берлин. Такая работа. Потом в Харьков, в Варшаву, снова в Берлин, а потом собирался в Донбасс… А вот получится ли, теперь неизвестно.

— Думаете, Андрей Дмитриев полез бы в драку?

— Ну, как и любой другой. Если бы моих друзей били, думаю, я бы тоже… заступился, защитил. Ну а как? Тем более что… Ты знаешь, что это справедливо.

— Даже если все это безумие.

— Ну да. Ну а как?

Писатель Жадан болтает ногами в кедах, сидя на бетонном парапете.

— Люди всегда требуют ответа! Ты за День Победы или против? За русский язык или против? А если есть какие-то различия, то как-то не верят, — Жадан прищуривается на меня хитро, по-бандитски, а может, это просто от солнца. — Как же так: ты, например, говоришь по-украински, но не против русского. Это неправильно!

— Когда вы начали разговаривать на украинском?

— Я сам с Донбасса, приехал в Харьков учиться на кафедре украинской словесности. А здесь не всегда было как сейчас, когда каждый говорит что хочет. Четко ощущалось, что украинский язык ущемляется. Я чувствовал, что это неправильно. Был внутренний конфликт — такая шизофрения, когда все время думаешь на одном языке, а говоришь на другом.

— То есть это из чувства протеста получилось?

— Ну, в частности, из протеста. Потом протестный подтекст ушел.

— А сейчас вы думаете на украинском или на русском?

— И на том и на другом.

— И это не шизофрения?

— Ну, знаете… Это уже не бунт против мира. Мне сорок, все уже на своих полочках лежит. У меня прекрасные отношения и с украинским, и с русским. И никакого внутреннего конфликта.

В Харькове есть книжный магазин, где все говорят на украинском и продают много украинской же литературы. Тут Жадан проводит встречи с читателями. Здесь же проходило заседание Форума Евромайданов.

— Мы разговаривали, — вспоминает Жадан, — и тут в коридор ворвались те, кто против Майдана. Их было человек двадцать, и они друг другу мешали. Поэтому охраннику удалось их остановить. Они ему глаз выбили, сломали нос. Весь коридор был в крови.

Пауза.

— Потом люди снизу подтянулись, начали газом их…

Пауза.

— У нас как раз тема круглого стола была — гражданское общество.

«Дыц, — звучит в репетиционном зале, — Дыц. Дыц-дыц-дыц-ды… Моя мама лежит в африканской земле! И я там был героем Сомали... И потому топлю американские корабли!» «Собаки в космосе» играют, а Жадан в микрофон поет на украинском языке хулиганским голосом про сомалийского пирата.

— Самый страшный фильм, который я посмотрел в детстве, назывался «Заклятие долины змей»! — говорит гитарист Андрей Пивоваров в перерыве и делает большие от ужаса глаза. — Там был такой злой чувак, который стал на глазах превращаться в монстра… Я не мог на это смотреть, закрыл глаза, но мне одних звуков этой сцены хватило: «О-о-охо-о-о!» После этого мама мне по три футболки за ночь меняла: я потел от страха. Я, блин, вообще ночи не спал. А я ведь даже не видел — только слышал! А посмотрел потом лет в двадцать пять и думаю: ешкин кот, шо я там испугался?

— Вот и с политикой, — отзывается кто-то, — так же.

— Я у себя на страничке украинский флаг повесил… — удивленно продолжает Андрей. — Мне друг написал, что я майданутый бандеровец, и удалил из друзей.

— Психоз…

— Может, что-то на солнце?

— Это Воланд посещает нас!

— А вы знаете, Юля, мы решили, что Майдан подстроил Путин.

Хохот.

Репетиция закончилась. Музыканты стоят вокруг меня задумчивые и серьезные.

— А чего, — спрашивают они меня, — хочет Путин?

И терпеливо ждут ответа.

 

Один вечер Сергея Викторовича

В любимом баре Сергея Жадана с ним за столом сидят поэт-эрудит Илья Исаакович, красивая доктор философии Таня, музыкант Вася, координатор Майдана бизнесмен Иван. Обаятельный Жадан подпирает кулачком подбородок, и все тают. Приосанивается — все смотрят с восхищением.

— Вот Вася, — рассказывает Жадан про друга, — получил по голове как главарь бандеровцев, когда была потасовка в здании администрации, — Вася и Жадан смеются. — Сначала я получил как главарь бандеровцев. Потом меня вывели, и Вася как главарь бандеровцев получил.

— Хорошо, — говорит Таня, — что вы смеетесь.

— Над глупостью, — Жадан резко стареет, — надо смеяться.

Жужжат веселые пивные разговоры. Жадан делает лицо монументального Ленина и рассказывает, как они пообщались с поэтом Дмитриевым. Как не состоялось понимание и как он, Сергей, старался.

— Я даже потом к нему подошел, — говорит Жадан, делая лицо уже как у златокудрого Ленина, — и сказал: «Если вы можете отстраниться от этих претензий, которые у вас там… Давайте вместе делать дело!»

Все кивают: «Да, ты молодец!»

— Я ему контакты свои оставил. Но очень сомневаюсь, что он напишет.

Все качают головами: «Да, они там совсем озлобились!»

Вдруг Жадан осекается. Смотрит перед собой удивленно, будто увидел что-то странное, не очень приятное, даже грустное. Друзья щебечут, какие они молодцы, какой он молодец… Вокруг гомон. Пиво. Кант. Стихи. Религия. Гражданское общество. Наш Жадан.

— Вас все время, — говорю, — защищают.

— Очень удобная позиция. Правда?

— Да.

Он еще немного смотрит в пространство перед собой.

— Юля, здесь, за этим столом, все ранены. Вы это заметили?

— Да. И вы ранены тоже.

— Да, и я.

— Только не умирайте.

— А я уже умер. Я был ранен одним из первых и давно уже мертв.

 

P. S.

— Наверное, через много лет, когда все это закончится, если я доживу, то напишу, что здесь было и что еще будет, — говорит днем за пивом веселый Жадан. — Сейчас об этих вещах писать немного неэтично. Потому что все еще продолжается. Но с точки зрения литературы это просто что-то невероятное! Столько характеров, столько… сюжетов.

— В этой книге будут хорошие и плохие?

— Не, там все будут плохие. Когда льется кровь, не бывает хороших.

Возвращаюсь в Москву, а в электронной почте письмо Станислава Минакова: «Юля, вы же поняли, что мы с Дмитриевым поэты, тончайшие лирики? Я не шучу, я сейчас совершенно серьезно»

Новости партнеров




    РСХБ удвоил поддержку птицеводов-экспортеров

    В прошлом году Россельхозбанк выдал экспортерам мяса птицы около 56 млрд рублей, это более чем вдвое превышает показатели 2018 года

    Люкс для регионов

    Международная гостиничная сеть Radisson Hotel Group считает Россию одним из приоритетных направлений для развития бизнеса. Компания планирует открывать новые отели, в первую очередь в регионах

    «В гонке онлайн-банков мы догнали лидеров»

    Председатель совета директоров СКБ-банка Александр Пумпянский — об оптимальной доле онлайн-операций, затратах на онлайн-банкинг и будущем цифрового банкинга

    Умная квартира для умного города

    Умные технологии стремительно входят в жизнь. Сегодня искусственный интеллект может управлять не только домом и квартирой, но и целыми городами повышенной комфортности с комплексом инновационных инженерных решений

    Акции ММК сохраняют потенциал роста

    По мнению аналитиков, акции Магнитогорского металлургического комбината остаются недооцененными относительно конкурентов
    Новости партнеров

    Tоп

    1. Кризис небесного мандата
      Коронавирус, африканская чума свиней и торможение китайской экономики могут серьезно ослабить позиции председателя КНР Си Цзиньпина
    2. Захотелось процент повыше
      В России появился отдельный сегмент долгового рынка — высокодоходные облигации. В этом году объем новых размещений таких бумаг может вырасти втрое. Основные покупатели — частные инвесторы, которые не всегда адекватно оценивают риски
    3. Пилим по России
    Реклама