Меньше чем свобода

Анна Наринская
14 января 2002, 00:00

Эпоха писателей-трибунов в России закончилась. Следующая еще не началась

Книжный магазин на перекрестке Голливуда и Вайна в отличие от соседнего банка был абсолютно безлюден. Кроме владельца, курившего сигареты "Честерфилд" с длинным фильтром, здесь находились еще только два пожилых господина: автор "Тропика Рака" и других потрясших общественные основы произведений Генри Миллер и его друг писатель-космополит Альфред Перле, приехавший в Калифорнию навестить своего парижского собутыльника. Миллер, чье отношение к книгам смахивало уже на идолопоклонство, поинтересовался у хозяина, как идет торговля. "Да так, ни шатко ни валко", - отвечал тот. "Большинство покупок делается по телефону. Просто заказывают восемнадцать с половиной футов книг и все". "И обычно каких?" - спросил Миллер. "Девять с четвертью - зеленых, и девять с четвертью - красных".

Этот эпизод, описанный Перле в книге "Мой друг Генри Миллер", относится к пятидесятым годам прошлого, извините, столетия, но актуальности не потерял и до сих пор. Не сомневаюсь, что многие помнят время, когда собрания сочинений самых разнообразных писателей, главное, чтобы в солидных переплетах, а пуще того глянцевые тома "Библиотеки всемирной литературы" были знаковой частью интерьера вкупе с торшером на тонкой алюминиевой ножке и складным диваном красного цвета производства ГДР, а все это вместе представляло собой альтернативу мещанству и бездуховности, воплощенным в абажурах с кистями, несчастных и без того затюканных слониках на кружевной салфетке и иже с ними.

Теперь наиболее продвинутые практически приблизились к идеалам покупателей того голливудского книжного магазина. Сегодня наличие в доме "дизайна" куда больше говорит о разнообразных статусах хозяев, чем наличие библиотеки. Для некой, пусть немногочисленной, зато заметной части общества имена известных, а лучше не самых известных, но "культовых" дизайнеров стали куда более очевидными опознавательными знаками, чем имена писателей. Хотя идеальный вариант - это когда и те и другие соседствуют в неком культурологическом объятии -. правильная библиотека вписана в правильный интерьер. И книги становятся частью дизайна.

Не спорю, такое "эстетское" отношение к книгам - удел немногих. Большинство же из нас продолжают употреблять их привычным, хоть и слегка устаревшим способом. Читать. Тем более что сегодня мы можем делать это без титанических усилий по сбору макулатуры и без ночных стояний в очереди с трехзначным номером, написанным шариковой ручкой на тыльной стороне руки. Грянувший несколько лет назад в нашей стране издательский бум дает возможность чуть ли ни каждому выбрать книгу себе по вкусу.

О вкусах, как известно, не спорят, хотя половина моей сознательной жизни прошла именно в таких спорах. Иногда я в них побеждала, но всегда лишь в том случае, когда еще до начала спора выясняла, какие они - эти (заведомо неправильные, конечно) вкусы моих оппонентов. Именно выяснением книжных вкусов и предпочтений своих собеседников и решил заняться журнал "Эксперт". Вслед за чередой исследований стиля жизни среднего класса появилось еще одно: что читает средний русский.

Правда, перед тем как выяснить, что именно читают средние русские, необходимо узнать, читают ли они вообще.

Ответ на этот вопрос одновременно категоричен и оптимистичен: читают.

Ничей вкус

90% средних русских признались, что читают художественную литературу, а 70% еще и профессиональную. В среднем на чтение книг выделяется пять часов в неделю (решайте сами, много это или мало). За год средний русский прочитывает около 10 тысяч страниц текста. Домашняя библиотека семьи среднего класса состоит из 400-450 томов (книги в основном приобретались в бурные восьмидесятые, когда открылись идеологические шлюзы, и в продуктивной для книгоиздания второй половине девяностых). Всего в домашних библиотеках средних русских накопилось около четырех миллиардов томов. На чтение средние русские готовы потратиться: за книгу в твердом переплете они согласны выложить сто рублей, за книгу в мягком - сорок.

Едва ли стоит говорить, что вышеперечисленные факты любой здравомыслящий человек назовет весьма позитивными. Мрачные предсказания тех, кто уверял, что самая читающая страна страшными темпами идет к тотальной безграмотности, оказываются, мягко говоря, сильно преувеличенными. Хотя насчет этой самой грядущей безграмотности у меня и без этого исследования были сильные сомнения. Куда больше удивляет и радует то, что наше исследование на голову разбивает еще один укоренившийся в последние годы миф.

Совсем недавно я чуть ли не в течение часа до хрипоты спорила со своими друзьями, подвизающимися на ниве литературной критики. Они уверяли, что в наше время создается так мало хороших книжек потому, что писатели не хотят примириться с новой ролью книги в нашей жизни. Мол, книги теперь нужны исключительно для того, чтобы скоротать время в транспорте, а значит, писать их нужно соответствующим образом. Типа: чтобы главу можно было прочесть за одну среднестатистическую остановку, а предложения были короткими, чтобы толчки пробивающегося к выходу товарища не сбивали читателя с основной мысли повествования. Держались эти знатоки современной литературы очень уверенно, на их стороне был численный перевес; мои же возражения, вероятно, оказались довольно беспомощными, так что последнее слово осталось за ними. Остается только пожалеть, что на тот момент у меня под рукой еще не было исследования "Стиль жизни среднего класса", согласно которому большинство опрошенных (71,5% людей старше 31 года и 63% людей моложе) читают книги дома и только 15% - преимущественно в транспорте. Думаю, теперь моим друзьям придется притормозить с пропагандой их спецлитературы для невнимательного чтения. Правда, даже если они не притормозят, то, думаю, ничего не добьются: влияние газетных и журнальных книжных критиков на народонаселение на сегодняшний день минимальное. Это видно из ответов на вопрос, откуда средние русские узнают о новых книгах. А узнают они о них непосредственно в книжных магазинах и от знакомых. Книжные же рубрики в СМИ плетутся в конце списка - на них обращает внимание всего около 10% опрошенных. Правда, скорее всего, такое, не побоюсь этого слова, наплевательство на мнение профессионалов не связано с резким падением качества их работы. Просто за последнее время все мы сильно изменились. И это стало уже научным фактом. Видный социолог, автор двух книг о чтении в России Абрам Рейтблат отмечает объективное падение общественного интереса к вкусам элиты: "В обществе всегда есть некоторые группы держателей акций, которые присваивают себе право судить о том, что хорошо, а что плохо, - говорит он. - В случае чтения это в меньшей степени литературоведы, в большей - педагоги и так далее. Они держат норму вкуса. Но в наше время их претензии на держание этой нормы становятся все менее и менее значимыми для подавляющего большинства".

Плоды демократии

Отказ, а вернее, откат читающей публики от вкусов элиты - лишь последствие события, произошедшего прямо у нас на глазах. А случилось вот что: литература в нашей стране перестала быть основным полем, на котором обсуждаются главные проблемы общества. Общественная полемика перешла с книжных строчек (или из пространства между ними) на места, куда более доступные большинству народонаселения: сначала на площади, потом на страницы газет и экраны телевизоров. С какой-то точки зрения это - неизбежный плод демократии: возможность речи прямой, личной понизила в цене речь косвенную, чужую, которой является любое, даже самое гениальное литературное произведение.

Заметим, что в России это произошло куда позже, чем на Западе, где литература давно уже превратилась в сугубо личное дело тех, кто ее создает и кто ее потребляет. Продержаться в нашей стране на пьедестале "последней носительницы истины" столь долгое время литературе помогли беспрерывно сменяющие друг друга диктатуры, которые, каждая по-своему, давили прямую речь. А авторы речи косвенной тем самым становились героями. Это отношение к писателю, поэту как к настоящему герою поразило приехавшего в Россию в 1945 году Исайю Берлина. Тогдашнюю российскую публику он счел самой восприимчивой к литературе публикой в мире. Скорее всего, о сегодняшнем российском читателе автор "Четырех эссе о свободе" этого бы не сказал. Хотя это не значит, что теперешнее положение дел его бы расстроило. Ведь уникальную роль в обществе у литературы отняла именно воспетая им Свобода.

Кроме политических и социальных причин, из-за которых книга всегда была в России на особом положении, были у этого явления еще и причины, скажем так, мистические. Придя в Россию достаточно поздно (в середине IX века с Кириллом и Мефодием), да еще написанная на чужом (древнеболгарском) языке, книга в России долго оставалась предметом не только сакральным, но и отчасти чужим. А раз чужим, странным, то значит, и особо уважаемым. По мнению уже процитированного мною Абрама Рейтблата, это "сакрализированное" отношение к книге полностью ушло лишь к началу ХХ века. Хотя, возможно, отзвуки его можно было почувствовать и куда позднее. Мне они, например, слышатся в известном постулате насчет лучшего подарка.

Читают!

В наши дни книга уже далеко не лучший подарок и давно уже не овеществленный "глас вопиющего в пустыне", теперь она предлагает себя лишь в своей основной функции. Книга - это вещь, которую читают. В свете этого не таким уж важным кажется то, какую именно книгу читают, важно, что читают вообще.

Тот факт, что в нашем отечестве нашлось достаточно особей, способных прочесть книгу (любую) от первой страницы до последней, а по ходу этого дела водить глазами от начала строчки к ее концу, впечатляет сам по себе. Ведь любой автор (несколько сопротивляющихся авангардистов-бунтарей только подтверждают общее правило) хочет, чтобы его творения читали именно так: начинали с первой страницы, расследовали предлагаемые вопросы, а потом подходили к выводу. Перефразируя Умберто Эко, который в своей постоянно цитируемой московской лекции заметил по этому поводу, что "в этом смысле 'О методе' Декарта и творения Пушкина читаются совершенно одинаково", скажем, что в нашем случае одинаково читаются творения Пушкина и Марининой. То есть человек, способный читать Маринину, в принципе способен читать и Пушкина и даже Декарта, алгоритм здесь тот же самый.

Потребитель книги в корне отличается от другого распространенного в наши дни типа - потребителя телевидения. В той же лекции Эко говорит, что общество в последнее время представляется ему разделенным на два класса: тех, кто смотрит телевидение, "то есть получает уже готовые образы и, следовательно, готовые суждения о мире без права критичного отбора информации", и тех, кто способен сам работать с предоставленной ему информацией. По Оруэллу, напоминает Эко, это пролы и номенклатура.

Теперь пример. Самый что ни на есть простой, из нашей с вами или наших соседей повседневной жизни. Потребитель телевидения, смотрящий сериал "Каменская", получает удовольствие по системе "все включено": в конце фильма он знает не только, кто убийца, но и то, что Анастасия Каменская выглядит точь-в-точь как актриса Елена Яковлева, а у мафиозо, угрожавшего ей по телефону, голос басовитый с пришепетыванием. Потребителю же книг, читающему произведения Марининой, по которым снят сериал, внешность Каменской и тембр голоса бандита придется дорисовывать в воображении. А работа воображения - уже признак какого-никакого интеллекта. Как видите, деление на пролов и номенклатуру происходит уже на уровне мыльных опер и женских детективов.

Маринина

С этой уже несколько раз упомянутой в моих рассуждениях дамы приходится начать рассказ о том, что именно читают средние русские. Как-никак самый читаемый автор. Причем пальму первенства она завоевала сразу по двум номинациям. Во-первых, в категории любимых авторов. Здесь она победила во всех возрастных, доходных, региональных и образовательных группах. Кроме группы граждан с двумя дипломами или ученой степенью, в которой она уступила трем классикам: Булгакову, Чехову и Толстому. Во-вторых, Маринина оказалась первой и в списке знаковых авторов, который предлагался опрашиваемым. Туда кроме представителей масскульта типа той же Марининой и Тополя вошли и мейнстримовые авторы вроде Акунина и Толстой и маргиналы типа Сорокина и Болмата. Респондентам же предлагалось ответить, кого из этих писателей они читали за последнее время. Понятно, что во втором списке интрига закручивается совсем не вокруг фаворитов, он создан для того, чтобы выяснить, читает ли кто-нибудь, кроме литературных критиков, продвинутую, скажем так, литературу (ответ оказался вполне предсказуемым: да, читают, хоть из рук друг у друга и не рвут). Но на огромное преимущество Марининой и в этом списке так просто глаза не закроешь.

Всенародная любовь к создательнице Каменской даже после того, как она перестала выстреливать несколькими романами в год, лично меня скорее трогает, чем раздражает. Дело в том, что Маринина разительно отличается от своих многочисленных соперниц и соперников не только качеством изобретенного персонажа-сыщика (а в этом, как известно, пол-успеха автора детективов). Фигура Каменской тянет на какой-никакой художественный образ. А еще Маринина предлагает читателю некоторую идеологическую систему, некий взгляд на мир. Попытки ее героев ориентироваться в постсоветском пространстве, выраженные в подробных описаниях сравнительных достоинств сортов растворимого кофе и рецептах жарки картошки, на разных уровнях совпадали с опытом массового читателя, утратившего систему координат с приходом новой жизненной системы. В общем, близкие, почти родственные отношения Марининой с читателем понять можно. И можно по их поводу умилиться.

Культура-lights

Теперь о мейнстриме, появление которого на отечественном книжном рынке встретило приветственным гимном уже не одно периодическое издание. Оговорюсь сразу: имеется в виду не то, что называется литературным мейнстримом, то есть произведения, относящиеся к преобладающему на сегодняшний день литературному направлению (ими все еще остаются серьезные тексты реалистического жанра, которые печатают толстые журналы), а мейнстрим рыночный. То есть то, что находится посередине между книгами откровенно коммерческими, вроде Тополя с Незнанским, и откровенно некоммерческими типа, скажем, Юрия Мамлеева. Не так прибыльно, как первое, но и далеко не убыточно, во всяком случае, не так убыточно, как второе. А с точки зрения потребителя, не так стыдно, как это самое первое, но и не так трудно для восприятия, как последнее.

Так вот, из этого мейнстрима в список любимых авторов попали только Пелевин и Акунин. Интересно, что если среди массовых авторов самой любимой оказалась Маринина, отличающаяся от конкурентов именно искренностью, то среди "продвинутой" коммерческой литературы фаворитами оказались книги неискренние по определению - "проектная" литература, занимающаяся раскладыванием пасьянса из укоренившихся в массовом сознании штампов. Такая заметная представительница отечественного мейнстрима, как Людмила Улицкая, искренне сопереживающая своим героям (а значит, и своим читателям), в список любимых авторов вовсе не попала. А внесенная нами в список знаковых авторов Татьяна Толстая (тоже, кстати, вполне искренняя, только, в отличие от Улицкой, в своем критическом отношении к современнику) набрала в среднем около 15% читателей - в два раза меньше, чем Пелевин и Акунин.

Борис Акунин, надо сказать, из знаковых авторов чуть ли не самый показательный. Опередив по степени народной любви Пелевина, с одной стороны, и Дашкову - с другой, он оказался практически эталоном автора для "среднего читателя". Причем не только в переносном смысле - по иронии судьбы, максимальных значений его популярность достигает в группе со средним специальным образованием. Смысл Акунина в том, что он дает читателю ровно то, чего читатель хочет. А хочет большинство читателей (говоря конкретнее, две трети опрошенных) "отвлечься, развлечься, получить удовольствие". Более того, каждый восьмой читает книги для того, чтобы убить время, но убить так, чтобы потом самому не было мучительно больно или, скорее, мучительно стыдно за минуты и часы, проведенные за изучением словесного мусора типа тополя-незнанского. И вот тут на сцене появляется г-н Фандорин. Надо сказать, что хоть я лично ни в коей мере не являюсь почитательницей таланта его создателя, я все же не могу не пожелать своему отечеству побольше акуниных, хороших и разных, - это они оттягивают того самого среднего читателя от упомянутого уже словесного мусора. К тому же произведения вроде акунинских представляют собой пример того самого "транспортного чтения", которое лоббируют мои просвещенные друзья, - это идеальная продукция и для тех пятнадцати процентов, которые, согласно опросу, читают "преимущественно в транспорте". Кстати, на Западе эта проблема решена кардинально: в лотке на римском вокзале Термини я видела издания с крупными надписями "Рим-Неаполь" и "Рим-Милан". То есть среднему читателю, чтобы осилить такую книжку, понадобится времени ровно столько, сколько нужно, чтобы доехать из пункта A в пункт В.

Далее - везде

Книжка, скажем, "Москва-Тверь" может быть в принципе какой угодно: простеньким любовным романом или изощренно закрученным постмодернистским детективом. Единственно, чем он не может быть, так это "больше чем книгой". А ее автор не может быть "больше чем поэтом" или писателем. Литература перестала быть суррогатом свободы, хотя многие ее создатели еще никак не могут с этим смириться. С тем, что литература, даже великая, все же меньше свободы. С тем, что место трибуна теперь занято трибуном настоящим, каким бы дураком этот трибун ни казался. С тем, что новое время требует новых песен - не пророческих и не поучительных. И даже не песен - бесед.

Новое пространство, в котором оказались русские писатели, означает, что для них окончательно настало время диалога, а не монолога. И возможно, в стране, где величайшими философами были Толстой и Достоевский, литературе пришел черед уступить место учителя жизни философии, дело которой во всем мире как раз и заключается в том, чтобы заниматься не словами, а смыслами. (Сможет ли новая отечественная философия занять освободившееся место - предмет другого разговора.)

А вот с желанием читать слова в России на сегодняшний день все в порядке - большинство опрошенных признались, что предпочитают читать современную отечественную литературу. В каком-то смысле это говорит о культурном патриотизме и интересе к окружающему миру. Это хорошо. Восемьдесят процентов читают новые для себя книги. Это тоже хорошо - любовь к перечитыванию считается классическим симптомом депрессии. В общем, все готовы к тому, чтобы читать новые отечественные книжки. Беда лишь в том, что новая российская литература бедна, ретроградна и неразнообразна. Длинный ряд мало чем друг от друга отличающихся детективщиков, в котором бриллиантом сияет Маринина. Мало и медленно обновляющийся список тех самых мейнстримовых текстов, ну и литература "по краям" от Маканина (для любителей чтения старой закваски) до Лимонова (ясно для кого). Положение не блестящее, и читатели, не будь дураки, это понимают: большинство опрошенных считают, что современная художественная литература переживает "трудные времена, кризис и спад" или, в лучшем случае, что она "в застое и с ней ничего не происходит". Может, этот застой - не что иное, как тайм-аут, взятый писателями, чтобы освоиться со своим новым положением "не-властителей дум". Тогда нужно просто терпеть. А потом, по законам нелюбимой многими науки, спрос родит предложение.