О Рахманинове

Александр Привалов
научный редактор журнала "Эксперт"
7 апреля 2003, 00:00

Он абсолютно узнаваем - и как композитор, и как пианист.

Как композитор он неровен: у него случались, наряду с шедеврами, и проходные сочинения, и длинноты; но нет и страницы, где бы не нашлось явного отпечатка его уникальной личности. Есть "рахманиновские" мелодические ходы, "рахманиновские" аккорды - их не спутаешь ни с чем.

Как пианист он феноменален и ни с кем не сравним. В начале 1930-х в Москву приехал с концертами Артур Рубинштейн. До фултонской речи было еще далеко, но железный занавес, отделяющий нас от мира, был уже вполне осязаем - и здешние музыканты, обступив гостя, искренне любопытствовали: кто на Западе лучший пианист? Рубинштейн подумал и ответил: "Наверное, Горовиц. Да, Горовиц сильнее всех". Кто-то спросил: "А Рахманинов?" - "Вы же спрашиваете о людях, а Рахманинов..." - и гость воздел руки к небу.

Эти слова часто вспоминают не только потому, что это блестящее bon mot, но и потому, что это - чистая правда. Современному человеку слово "божественно" и не выговорить; но в применении к рахманиновской игре мешает его произнести не привкус непоправимой затасканности, а неожиданная, пугающая точность. В игре Рахманинова слышна такая власть - над инструментом, над исполняемым произведением, над тобою, слушающим, - какой смертные вообще-то не наделяются.

Отсюда и узнаваемость, заведомо иррациональная. Понятно, как по одной-двум нотам узнаешь Шаляпина или Фишера-Дискау: голос. Но "Стейнвей" - он и есть "Стейнвей". Записано, как на нем играют сотни хороших, десятки прекрасных и несколько великих пианистов, - неужели рахманиновские записи могут так уж явно выделяться среди всех них? Еще как могут.

Словами, конечно, разницы не опишешь. Можно говорить о неимоверной, сокрушительной технике Рахманинова, о его неслыханно мощном звуке и поразительном динамическом диапазоне (это на примитивных записях тридцатых и даже двадцатых годов - каков же он был вживе!), о бесконечно гибком ритме при абсолютном чувстве целого, - говорить все это, право же, очень приятно, только проку чуть. Остается непонятным, как Рахманинова почти мгновенно отличаешь от того же Горовица или от Рихтера: и о них можно - вот она, настоящая цена "разговоров о музыке" - издать практически такие же восклицания (правда, и рахманиновское влияние на игру обоих совершенно очевидно).

Разгадка лежит, полагаю, вне сферы чистого пианизма: речь, как всегда, должна идти о масштабах личности. "Внушавшим трепет человеком" назвал Рахманинова заносчивый Стравинский, мало перед кем соглашавшийся трепетать. Сквозь шумы и потрескивания рахманиновских записей властно вырастает сверхиндивидуальность, немыслимый темперамент, каким-то чудом сочетающий и уравновешивающий творческое и исполнительское начало. Я сказал, что как композитор он неровен, - это правда, но какая же скаредная и никчемная! Рахманинов в исполнении Рахманинова так совершенен, так неотразимо национален и волнующе широк, что, как написано у другого русского артиста с великим темпераментом, "я бы сузил".

И вообще, кому интересны относительные неудачи творца, юношей написавшего Прелюдию cis-moll, которая уступает в популярности - из всей необозримой массы фортепьянной музыки - разве что похоронному маршу из Второй сонаты Шопена! (Зато как же эта прелюдия ему за последующие полвека надоела! Публика требовала ее на каждом концерте. Говорят, он иногда после нескольких бисов поворачивался к залу и почти жалобно спрашивал: "Must I?..")

Кстати, с Шопеном у Рахманинова весьма много общего - и помимо того, что оба умерли в изгнании. Один сделал пианизм девятнадцатого века, другой - двадцатого (между нами говоря, пианизм вообще - восточноевропейское изобретение). Музыку Рахманинова долгое время полагалось считать сентиментальной, салонной - как же-с, в лучших домах давно приняты атональность и додекафония-с! Точно так же музыка Шопена десятилетиями третировалась как "услада гувернанток". Рахманинов играл свои произведения - как, говорят, и Шопен свои - гораздо суровее, лаконичнее, гораздо менее "чюйствительно", чем даже самые талантливые пианисты.

(Есть у них с Шопеном и важные различия - и помимо того, что Рахманинов был примерным семьянином. Например, шопеновские вещи может - с умеренным, конечно, успехом - играть и пианист самого умеренного дарования. А вот за Третий концерт Рахманинова, по мудрому замечанию Г. Г. Нейгауза, "тем, у кого нет стихийного таланта, уникальной виртуозной одаренности (курсив Нейгауза. - А. П.)", и браться не следует - кроме конфуза, ничего не получится.)

Человек он был замкнутый и невеселый. Его поздние сочинения пышут горькой ностальгией, все они - о смерти (в каждом из последних опусов маниакально всплывает тема Dies irae) и о России. По свидетельству младшего друга, скрипача Мильштейна, "ненавидя советскую власть, он продолжал оставаться русским патриотом, почти шовинистом". Незадолго до смерти, в 1942 году, он подарил Красной армии санитарный поезд со всем оборудованием. Мы должны быть счастливы, что он это сделал: думаю, только за это советская власть разрешала исполнение сочинений "эмигранта", а после оттепели стала выпускать и пиратские копии его пластинок...

Рахманинов - воплощенная Россия. Для России современной это звучит даже не чересчур лестно, а прямо издевательски, но еще не все потеряно. Исполнилось всего сто тридцать лет со дня рождения нашего великого соотечественника - и всего шестьдесят лет со дня его смерти. Мы еще можем постараться и потянуться к нему: не Португалию же, в самом-то деле, нам догонять!