Условность противника

Всеволод Бродский
23 мая 2005, 00:00

Каждое общество создает себе символического врага. Когда символ начинают путать с реальностью, враг этот может победить

Издательство ОГИ одну за одной выпускает книги, в которых дотошно исследуются самые разные стороны нашей жизни и самые причудливые особенности нашего менталитета. Здесь выходили труды про тюремный фольклор, про быт коммуналок, про перестроечных хиппи. Все они были интересны, однако ничего эпохального нам не сообщали. Теперь, однако, ОГИ издало подлинный культурологический хит - что для нас, в отличие от остального мира, пока что является понятием не слишком знакомым. "Образ врага" - это сборник статей, посвященных одной и той же теме: в чем и в ком российское общество в различные эпохи видело для себя угрозу. Сборник этот отнюдь не представляет собой фундаментальный труд - как по объему, так и по содержанию: список авторов весьма разношерстен, в качестве материала для изучения - лишь отдельные фрагменты российской истории. Тем не менее значение книги для нас трудно переоценить. И дело тут не только в том, что она позволяет нам заглянуть в доселе не очень знакомые глубины национальной культуры; как ни странно, это одна из очень редких отечественных публикаций на данную тему. Во всем мире изучение массовых фобий - вещь общепринятая; у нас же подобная этнографическая психиатрия совершенно не развита. Мы прекрасно знаем всю фактуру, мы досконально изучили, как именно производились сталинские репрессии и на каких постулатах основывался черносотенный антисемитизм, - но в общекультурных механизмах, стоящих за этими явлениями, мы разбираемся пока что крайне слабо.

Некий условный, обобщенный противник присутствует в любой культуре в самые спокойные ее фазы развития; другое дело, что лишь изредка он приобретает такую значимость, что в борьбе с ним консолидируется все общество. Интересно, что отнюдь не всегда фигура страшного, несущего смерть всему живому врага возникает из коллективно-бессознательных недр. Если верить авторам сборника, российская история - прекрасный пример обратного подхода: враг здесь зачастую изобретался сознательно, лишь затем спущенные сверху директивы накладывались на стихийные представления. Именно так возник до сих пор действующий миф о демонических масонах - пустила его в массы Екатерина II (Дуглас Смит, "У истоков русской масонофобии"). Борьбу с масонами и мартинистами (полностью выдуманной, кстати, организацией) императрица превратила в хорошее прикрытие для противодействия избыточному просветительству, поклонницей которого на словах она была. Вряд ли она предполагала, что потребный ей для решения сугубо тактических задач миф окажется столь живуч. Стихийная конспирология всегда присутствует в общественном сознании; опасно предоставлять ей дополнительную пищу.

Еще интересней оказалась ситуация с государственно насаждаемой ненавистью к полякам - о чем пишет Михаил Долбилов в самой интересной, пожалуй, статье сборника - "Полонофобия и политика русификации". Долбилов описывает ситуацию, сложившуюся в западных губерниях Российской империи после второго польского бунта в начале 60-х годов XIX века, однако отдельно взятую проблему он очень убедительно связывает с куда более значимыми вещами: с организацией нового социального организма после отмены крепостного права, с попыткой соорудить новый образ России. Вражда к полякам носила отнюдь не примитивные черты этнической розни: полякам целенаправленно противопоставлялись угнетаемые ими крестьяне, в основе своей - русские и белорусы. Привычная дихотомия "образованная элита - темные массы" оказалась вывернута наизнанку: враждебная верхушка, которую воплощали шляхтичи-европейцы, - и некий обобщенный, прекрасный в своей условности "народ". Именно тогда, по сути, возникло и вошло в культуру это исключительно российское понятие "народа" - некоего смутно осознаваемого образа, символической, умопостигаемой общности, наделенной антропоморфными чертами. Народники, большевики и прочие лишь унаследовали, использовав для своих целей, этот символ, возникший в головах политтехнологов XIX века, никак не предусмотревших подобное неожиданное развитие своих идей.

За счет создания "образа врага" зачастую происходит негативная социальная идентификация. Сконструированный - сознательно или инстинктивно - враг становится средоточием всего того, от чего пытается отказаться общество, которое в результате можно охарактеризовать, так сказать, апофатическим способом, то есть через отрицание. Именно из этого исходит при исследовании нацистской и советской пропаганды Клаус Вашик в статье "Метаморфозы зла: немецко-русские образы врага в плакатной пропаганде 30-50-х гг.". Давно уже общим местом стало утверждение о том, что гитлеризм и сталинизм по сути своей идеально схожи; Вашик, однако, находит в них весьма существенные различия. Германская риторика строилась исключительно на запугивании: враг являл собой какое-то максимально чужеродное существо, ожившего демона, а то и просто ходячую смерть, оскалившийся череп в буденовке. В советской традиции враг был совсем иным - крайне неприятным, но жалким и бессильным существом, которого без труда насаживает на штык краснозвездный супермен.

Крайне интересно наблюдать дальнейшее развитие образа врага в нашей культуре. В статье "Хазарский миф и его создатели" Виктора Шнирельмана, "Кавказ подо мною" Алексея Левинсона и "Чеченская война в дискурсах массовой культуры России" Галины Зверевой нет каких-либо особенных концептуальных откровений - зато есть чрезвычайно богатая фактура. Именно сейчас, по всем приметам, наша культура буквально пропитана поисками Врага, тотального Чужого, несущего нам смерть и разрушение: он предстает перед нами то как сатанинский горец, то как зловещий сионист-кровопийца, то как олигарх-антихрист. Современное российское общество скрепляет не некий условный супергерой со штыком - это уж куда ни шло, хотя тоже, конечно, не подарок, - а вырвавшиеся наружу иррациональные страхи перед нашествием чудовищных демонов.

В режиме реального времени общекультурные тенденции весьма сложно распознать - куда отчетливей они становятся при изучении исторического контекста. Перед нами, похоже, стоит очень важная задача: рационализировать вышедший на поверхность подсознательный общественный хаос. Именно для его осмысления и пишутся книги, подобные "Образу врага".