Последний постмодернист империи

16 апреля 2007, 00:00

В Москве в галерее «ПроЛаб» открылась выставка Сергея Максимишина — известнейшего фотожурналиста, регулярного лауреата множества российских конкурсов и одного из очень немногих в нашей стране обладателя премии World Press Photo

Выставка приурочена к публикации книги «Последняя империя: 20 лет спустя», в которой Сергей Максимишин собрал свои работы, сделанные в России и СНГ. Максимишину 42 года, но он при этом сравнительно молодой фотограф: раньше занимался биофизикой, потом, до кризиса 1998-го, — бизнесом; фотография стала его главным делом только в последние восемь лет.

«Это у вас не фотография, а литература, — так Максимишин ругает своих учеников на семинарах и мастер-классах, — я могу просто сказать “украинская бабка сидит на еврейском кладбище”, и смотреть после этого будет неинтересно». Если спросить Сергея, что он в самом общем виде думает о фотографии, он скажет, что фотография должна уходить от слов и стремиться к музыке, что фотография — это не сюжет, а свет и цвет, что снимать надо не головой, а животом, и что он порой завидует шестнадцатилетним девушкам, которые, не зная, что такое выдержка и диафрагма, способны интуитивно добиться наиболее выразительного сочетания линий и цветовых пятен. Образцом для подражания Максимишин считает Георгия Пинхасова — единственного русскоязычного фотографа агентства Magnum, человека, который как никто способен выстраивать кадр из случайного сочетания теней и отражений: ничего не понятно, но очень красиво.

Парадокс в том, что фотографии Максимишина — это как раз литература: не потому, что их легко описывать словами, а из-за обилия смыслов и культурных аллюзий. Максимишин обладает уникальной способностью изъясняться в кадре метафорически. «Когда я был в саддамовском Ираке, — рассказывает он, — у меня из окна отеля открывался прекрасный вид, люди вели себя вежливо и доброжелательно. Но я чувствовал, что на самом деле это страшная страна, я знал, что в подполье моей гостиницы находятся застенки, где пытают заключенных. Я долго думал, как иносказательно передать эту атмосферу террора, и в конце концов пошел на птичий рынок — это очень мрачное место: собаки на тяжелых цепях, глиняные клетки для птиц. Потом показал моему другу фотографу Козыреву, с которым мы жили в одном номере, он засмеялся и говорит: тебя сюда что, за этим послали?»

В то время как почти все современное искусство — как словесное, так и визуальное, — стремится преодолеть постмодернистские тенденции, воздействовать на эмоции зрителя, на его мгновенные подсознательные реакции, Максимишин апеллирует еще и к культурному бэкграунду. После выхода книги его наверняка будут сравнивать с фотографом Игорем Мухиным, который недавно тоже выпустил книгу о постсоветском пространстве — «Рожденные в СССР». Если Мухин своими нарочито негармоничными черно-белыми фотографиями вызывает характерное для постсоветского мира неудобство и раздражение чуть ли не на уровне спинного мозга, то Максимишин идет к рацио, его кадры располагают к спокойному, вдумчивому разглядыванию и анализу.

Фотографии Максимишина на самом деле очень интеллектуальны: искусствовед найдет в них цитирование Вермеера и Жоржа де Латура, филолог увидит иллюстрации к Саше Соколову и Гюнтеру Грассу. Причем все это как будто случайно: в то время как автор сосредоточен на луче света, падающем из угла в угол, его персонажи вдруг сами собой начинают корчить какие-нибудь босховские рожи или выстраиваются в композицию «Тайной вечери».

Максимишин любит изъясняться не отдельными кадрами, а фотоисториями — сериями из десяти-пятнадцати снимков. С одной стороны, это журнальный формат, с другой — очень органичный способ повествования, где случайное лицо из телевизора на одном кадре переговаривается с реальным лицом за решеткой в другом и со спинами людей на третьем, которые сами образуют решетку, ну и так далее.

При этом Максимишин, в отличие от большинства фотографов, работающих на стыке репортажа и арта, старается быть понятным: у него в кадре почти не бывает ничего нерезкого, он всегда снимает в цвете. Многие из его фотографий по-карикатурному простые и смешные: бульдог и тетка, похожая на бульдога; работницы фабрики учебных скелетов, завтракающие среди своих изделий; корова, целующая доярку.

Подобные кадры, в сочетании с тонкими и глубокими сериями о Чечне, о любви питерских даунов, о гламурной лужковской Москве как раз и дают такую картину «Последней империи» во всем ее постимперском и постмодернистском абсурде, на какую способна замахнуться разве что литература. А вот музыка, что бы там ни говорил Максимишин, не способна.