Бремя черного человека

Антон Долин
27 февраля 2012, 00:00
Братья Тавиани получили «Золотого медведя» за лучший фильм фестиваля — «Цезарь должен умереть»

Ничто не ново под луной. Год за годом Берлинале ведет с обществом дискуссию о политической миссии кино — а тут в ретроспективе вдруг покажут всем на радость отреставрированную, восстановленную вопреки всем цензурам копию «Октября» (1928) Эйзенштейна, и выяснится, что все проблемы были поставлены, а частично даже решены там и тогда. Или объявит директор Берлинского фестиваля Дитер Косслик, что самый актуальный регион современного кино — Африка, и, как назло, тут же в ретроспективе немецко-советского кооперативного кино 1920-х покажут незаслуженно забытый мультфильм «Сенька-африканец», где найдется место и для политики (пионеры маршируют вовсю), и для Черного континента, куда в компании крокодила отправляется советский мальчик-фантазер.

Мятежники против ретроградов

Крокодил стал одним из центральных героев самого, пожалуй, оригинального фильма конкурса Берлинале-2012, «Табу» Мигеля Гомеша, стилизованной черно-белой истории любви из жизни африканских колоний когда-то великой Португальской империи. Там меланхолический крокодил, как голубь-посланник, связывает одинокие сердца. Эта лента получила награду жюри критики ФИПРЕССИ и престижный приз Альфреда Бауэра за инновацию. «Снимал фильм в старом стиле, а наградили за новаторство», — удивился со сцены Гомеш.

И в самом деле, понятия о новом языке в киноискусстве сегодня размыты как никогда. Приход на фестивальную сцену неопримитивистов порой заставляет даже самого искушенного эксперта терять грань между игрой в наивность и подлинной простотой, которая бывает хуже воровства. Недаром на авансцене оказалась именно Африка, идолы которой вдохновляли лет сто назад сюрреалистов на их, бесспорно, новаторские произведения. Берлину есть чем похвастаться: смену усталой европейской парадигмы энергичной африканской здесь провозгласили аж в 2005-м, наградив «Кармен из Каеличе» «Золотым медведем». В этом году последним фильмом, показанным в конкурсной программе, оказалась «Мятежница» канадца Кима Нгуена, где все действие происходит в современной — и в то же время вечной и неизменной — Африке.

«Открытки из зоопарка» expert_791_082-1.jpg Фото: Архив пресс-службы
«Открытки из зоопарка»
Фото: Архив пресс-службы

Героиню фильма (дебютантка Рашель Мванза получила «Серебряного медведя» за актерскую работу) мы встречаем двенадцатилетней, а расстаемся с ней четырнадцатилетней. За этот срок она успевает расстрелять собственных родителей из «калашникова», поступить в армию мятежников, сделать там карьеру личной шаманки вожака, сбежать с ровесником-колдуном и завести с ним семью, пережить гибель мужа, вернуться в лагерь женой боевика, убить его, сбежать в джунгли и самостоятельно родить там первенца. Увлекательный сюжет «Мятежницы» легко соотнести с подлинными событиями во многих африканских государствах, но вместе с тем это эпос, миф, вложенный в уста начинающего сказителя (неудивительно, что рассказчица путается в показаниях) и органично совмещающий псевдодокументальные факты с чистой магией, вроде ритуала поимки белого петуха или общения с духами умерших.

Старые и старейшие

Картин из Штатов в берлинском конкурсе почти не было, за исключением фильма Билли Боба Торнтона «Машина Джейн Мэнсфилд». Да и тот спродюсирован россиянином Александром Роднянским (кстати, именно американская индустриальная пресса оценила эту непростую семейную драму особенно жестко). Так что главным был диалог Старого Света со «Светом Очень Старым», с архаическими образованиями, уходящими корнями в дохристианскую языческую хмарь. Африканская «Мятежница» заканчивала фестиваль, околоафриканское «Табу» было показано в его середине, а начало ознаменовалось небезынтересной сенегальской лентой «Сегодня» — хроникой объявленной смерти, о которой герой знает с самого утра, проживая на глазах родственников и друзей последний день своей жизни. Почему этот статный и молодой мужчина обречен на смерть? А это и неважно, куда существеннее то, с каким лицом ты эту смерть встретишь.

Этот стоицизм был оттенен буддистской отрешенностью в «Открытках из зоопарка» — камерной драме индонезийского авангардиста Эдвина, героиня которой, потерянная папой в детстве, так и осталась жить в городском зверинце Джакарты, крепко подружившись с бегемотами, тиграми и одинокой жирафой. Судьба Маугли и Тарзана подарила ей счастье, а вот встреча с цивилизованным миром, куда она ушла вслед за возлюбленным-фокусником, — лишь разочарования и горечь. Трюки молчаливого бойфренда оказались обманом зрения, на работу пришлось устроиться в массажный салон, он же бордель, и осталось лишь молчаливо тосковать по зоопарку, куда обратный путь закрыт, как в покинутый Эдем.

Характерно взаимное, хоть и разрушительное, притяжение Запада и Востока, новейшей культуры и древней мудрости. Фокусник в фильме Эдвина приходит в обличье ковбоя, то есть покорителя неосвоенных земель, а дикарка из зоопарка переодевается в костюм индианки, прирученной и сдавшейся язычницы. Обратная трансформация — сюжет еще одной конкурсной картины, «Пленницы», модного филиппинца Бриллианте Мендозы. В ее основе реальное похищение нескольких заложников, в том числе европейцев, группой исламистов-радикалов, державших пленников больше года, пока тех не освободили в ходе военной операции. Изабель Юппер, в бытность президентом каннского жюри отписавшая Мендозе режиссерский приз, вызвалась на главную роль, и все происходящее мы видим именно ее глазами. Поначалу полная презрения к косматым дикарям с автоматами, понемногу она проникается их мотивами и заражается энергией — и не переходит в ислам лишь по причине общей закоснелости (однако священная птица мусульманской мифологии, нарисованная на компьютере, ей все-таки является).

«Цезарь должен умереть» expert_791_082-2.jpg Фото: Архив пресс-службы
«Цезарь должен умереть»
Фото: Архив пресс-службы

Сходное преображение переживает и заодно сулит зрителям молодой венгерский режиссер Бенс Флигауф, чей фильм «Всего лишь ветер» стал в Берлине одним из самых обсуждаемых и завоевал второе место, Гран-при жюри. Замысел Флигауфа лежит в европейской правозащитной парадигме: он рассказывает о подлинном случае убийства нескольких цыганских семейств венграми-националистами, безоговорочно осуждая варварское преступление. Меж тем призма, сквозь которую дан сюжет, избавлена от «культурных» фильтров: вездесущая камера заставляет нас проникнуть в скудное жилище цыган и присутствовать при всех, самых интимных, событиях их повседневной жизни — в итоге предсказуемо завершающихся расстрелом невинных жертв из дробовика невидимого убийцы. Скупой саспенс и правдоподобие в деталях помогли рафинированной берлинской публике закрыть глаза на подтасовки в схематичном сюжете и общий спекулятивный пафос. Разумеется, дело не в человеческом сочувствии к цыганам, а в присущем фильму ощущении первобытной энергии, которой так не хватает современному европейскому кино.

Цезарю цезарево

И правда, где отыскать источник этой утраченной витальной силы, как не в цыганском лагере, индонезийском зоопарке или филиппинских джунглях? Греческий режиссер Спирос Статулопулос в своей второй картине «Метеора» предложил неожиданный ответ: в архиконсервативной религиозной среде. Древние женский и мужской монастыри Метеоры, уникального природного заповедника, стали местом действия картины, герои которой, греческий монах Теодорос и русская монахиня Урания, переживают первую и единственную любовь. Разумеется, запретную, что и делает ее волшебным сюжетом, как из древнего эпоса или сказки (хотя фильм снят на «цифру» в манере, близкой к документальной, а действие разворачивается в наши дни). Снижая неминуемый пафос своей почти бессловесной и невыразимо красивой ленты, режиссер дополнил сцены реальных встреч и диалогов героев примитивистской анимацией, в которой они становятся образами с византийских икон.

В самом деле, все, что было после Византии, отмечено печатью упадка и обреченности. Особенно ясно это давали понять костюмно-исторические ленты европейских режиссеров. «Прощай, королева» Бенуа Жако — показанное в неожиданном ракурсе начало Французской революции. Камеристка Марии-Антуанетты, беззаветно влюбленная в капризную госпожу (в роли королевы выступила немка-полиглотка Диана Крюгер), с ужасом наблюдает, как та сходит с ума от плотской страсти к капризной фрейлине своего двора; а пока три молодые женщины страдают фигней, государство все стремительнее катится под откос. В «Королевской интрижке» датчанина Николая Арселя монархиня, живущая в том же XVIII веке, таки решается изменить венценосному супругу с его придворным лекарем, гуманистом и просветителем, готовым от лица королевской четы насаждать в Дании опасные идеи либерализма (в роли этой романтической личности выступил секс-символ скандинавского кино Мадс Миккельсен). Кончилось все плохо — плахой для горе-реформатора… и актерским трофеем от жюри Берлинале для неудачливого соперника красавчика Миккельсена, Миккеля Бое Фольсгаарда, сыгравшего безумного короля Кристиана в лучших традициях «Идиотов» Ларса фон Триера.

«Прощай, королева» expert_791_083.jpg Фото: Архив пресс-службы
«Прощай, королева»
Фото: Архив пресс-службы

Архаика или сказка, добровольное одичание или спасительный фанатизм — возможные лекарства от очередного заката Европы. Самый внятный рецепт предложили ветераны авторского кино, братья Паоло и Витторио Тавиани. Неожиданно: обоим за восемьдесят, в последний раз что-то вменяемое и актуальное они снимали в 1980-х. Или не так уж неожиданно, ибо кому, как не старикам, обращать наш растерянный взгляд к классическим основам политики и культуры? «Цезарь должен умереть» Тавиани получил от жюри Майка Ли, еще одного канонизированного при жизни режиссера и приверженца классического киноязыка, «Золотого медведя» за лучший фильм фестиваля — и более разумного компромисса найти было невозможно. Ведь братья соединили в своей короткой, внятной и энергичной картине хрестоматийный текст шекспировского «Юлия Цезаря» с подлинной фактурой современной римской тюрьмы строгого режима. Ее заключенные и разыгрывают великую драму о том, как история повторяется, а демократия, тирания и террор сменяют друг друга, будто времена года. Неповторимо фактурные мужики (сломанные носы, бандитская щетина, татуировки без числа) с подлинной страстью декламируют на камеру монологи Кассия, Брута и Цезаря, являя природный талант, раскованность и органику. С подачи умниц-братьев они напоминают о том, как мало изменилось в мире со времен Древнего Рима, когда Европа была совсем молодой и сильной. Но еще и о том, что тысячелетия европейской культуры способны по-прежнему питать варварскую вселенную XXI века политическими лозунгами, этическими дилеммами и смысловыми парадоксами, которые решительно не желают устаревать.