Парижское око

Ирина Осипова
13 августа 2012, 00:00
Фото: Collection: Estate Brassaï
Жан Маре позирует Пикассо, 1944

О Брассае принято говорить в высоком стиле — легендарный, выдающийся, великолепный. У его искусства нет противников, одни почитатели. А каждая выставка — в Париже, Нью-Йорке или Москве — гарантирует музею высокую посещаемость. Но попросите кого-нибудь из поклонников сформулировать, в чем его секрет, и получите эмоции вместо анализа. Композиция, оригинальный сюжет, новый взгляд, свет, ракурс? Отнюдь. Снимки Брассая бессмысленно разбирать на составляющие. Определение самого художника: «Существует много фотографий полных жизни, но непонятных и быстро забывающихся. Им не хватает силы, а это самое важное».

В любви к Брассаю главный отечественный фотогуру Ольга Свиблова не исключение. В 2006 году она показывала его в рамках программы Московской фотобиеннале. Но то был небольшой экскурс в его творчество. Нынешнюю же выставку, собранную тем же куратором, Аньес де Гувьон Сен-Сир (она много лет работает с архивом Брассая), можно считать полноценной ретроспективой: кроме хрестоматийных фотографических серий, МАММ показывает рисунки, скульптурные работы и уникальный гобелен художника.

Первый же альбом, опубликованный в 1932 году — «Ночной Париж», — сделал Брассая знаменитым. Пожалуй, его стоило бы вписать в известный клан художников так называемой Парижской школы — иммигрантов, в начале прошлого века наводнивших французскую столицу в поисках художественной свободы, вдохновения, единомышленников и признания. Впрочем, Брассай присоединился к ним уже на излете течения (расцвет Парижской школы приходится на первые полтора десятилетия XX века). В записках Брассая есть пассаж о том, что творческий человек рождается дважды: сперва физически и второй раз, когда находит свое призвание. Его не менее прославленный соотечественник фотограф Роберт Капа говорил о себе, что родился в Париже в возрасте 22 лет. Брассай (а тогда еще Дьюла Халас) приехал в Париж в 1924 году, ему тогда было 25 (первое посещение четырехлетним ребенком не в счет). О венгерском происхождении дальше будет напоминать только новое имя. Брассай — парень из трансильванского города Брассо. К тому моменту у него за спиной были уроки живописи в академиях Будапешта и Берлина, да и в Париж он приехал учиться, но быстро об этом забыл. Он пишет родителям, что ощущает полную гармонию с городом и «изучает, как Париж живет и движется и как люди движутся в нем». Чтобы как-то заработать на жизнь, Брассай занимается журналистикой — делает репортажи для французских, немецких и венгерских газет. Редакторы просят проиллюстрировать материал. Поначалу он обращается к знакомым фотографам, но потом сам берет в руки камеру. Генри Миллер (американский писатель и художник, в конце 1920-х годов тоже оказавшийся в Париже, они были дружны и часто вместе бродили по городу) прозвал Брассая Парижским Оком. Площадь Согласия с потертыми скульптурами фонтана, Эйфелева башня в огнях, афишные тумбы, мосты, булыжная мостовая, пути вокзала Сен-Лазар, горгульи Нотр-Дама, стулья Люксембургского сада, расставленные небрежно, но всегда живописно — кто из сегодняшних туристов не снимал таких сюжетов? Париж Брассая — именно тот, о каком принято вздыхать. Он не боялся простых сюжетов, считая, что «все может стать банальным и все опять может стать удивительным. Что такое банальность, как не чудо, уничтоженное привычкой». Пытался удивлять, но «не тем, что удивительно, невероятно, само по себе странно, невиданно, необычно и вырывается из обыденного; напротив — вещами банальными, которые мы перестали замечать в нормальности нормального мира...». В «Ночном Париже» Брассай решается играть не светом, а тенью. Он любит густой туман, дождь и снег, контражур и отражения, неровный свет газовых фонарей и яркие вспышки автомобильных фар. Мир кажется узнаваемым и нереальным одновременно. За это видение мира Брассая ценили сюрреалисты. Впрочем, есть у него немало кадров, которые кажутся вариацией на тему Магритта, вроде сцены на набережной — человек в черном костюме с белым зонтом вместо головы.

Человек с зонтом, 1936 expert_814_069-1.jpg Фото: Collection: Estate Brassaï
Человек с зонтом, 1936
Фото: Collection: Estate Brassaï

Логичным продолжением пейзажей ночного города стал цикл «Тайный Париж» — уличные проститутки и сутенеры, гомосексуалисты и клошары, курильщики опиума, обитатели кабаре и борделей открыто смотрят в объектив (остается только удивляться, как фотограф, увешанный тяжелой аппаратурой, смог завоевать их доверие). Отснятый в 1930-е годы, материал был опубликован только в 1976-м, книгу Брассай посвятил Генри Миллеру, а тот, в свою очередь, описал их совместные прогулки по притонам в романе «Спокойные дни в Клиши».

По многим снимкам Брассая не поймешь, сделаны они невзначай или намеренно срежиссированы. Если Картье-Брессон, отец фоторепортажа, ратовал за красоту случайного кадра, Брассай считал необходимым «довести работу до ума» в лаборатории. Он всегда сам печатал свои фотографии, делал множество вариантов, по-разному кадрируя, меняя бумагу, контрастность и глубину и добиваясь нужного эффекта. И хотел, чтобы после его смерти больше не печатали его фотографий: «Для фотографа вроде меня негатив ничего не значит, важны только отпечатки самого автора». Так что десятки и сотни тысяч долларов за его работы на аукционах неудивительны. Пожалуй, одно из главных достоинств нынешней выставки в МАММе в том, что Брассай представлен не только как «парижский фотограф», но и как художник, работавший в разных техниках и жанрах. Вот Брассай-график. Рядом с фотографиями в жанре ню (в них еще сильнее дух сюрреализма — тело обрезано, перевернуто, составлено из нескольких кадров) — рисунки обнаженных, выполненные во время учебы в Берлине и в годы оккупации, когда фотографировать на парижских улицах было запрещено. Вот Брассай-скульптор с полуабстрактными фигурками из мрамора и портретами, вырезанными из морской гальки и навеянными древними кикладскими идолами, которыми он любовался в коллекции Пикассо. Вот Брассай-исследователь, снимающий уличные граффити. В записных книжках он отмечает даты, часы, места съемки, делает краткие описания и создает собственную классификацию, выделяя отдельные темы — «Маска и лицо», «Любовь», «Смерть», «Волшебство». Страсть к экспериментам выливается в серию «Трансмутации». Он берет негатив на стекле, процарапывает на желатине рисунок, делает блики тушью или акварелью, снимает, получает новый негатив и повторяет процедуру по многу раз (подобную технику использовал позднее Пикассо). Вот, наконец, и вовсе уникальная вещь — шпалера с мотивами из граффити (само обращение к ткачеству — большой привет Матиссу и Леже), вытканная в 1968 году и, по словам куратора выставки, висевшая в доме Брассая.

Площадь Согласия (на солнце), 1945 expert_814_069-2.jpg Фото: Collection: Estate Brassaï
Площадь Согласия (на солнце), 1945
Фото: Collection: Estate Brassaï

Один из разделов экспозиции — и отдельная глава в жизни Брассая — связан с Пабло Пикассо. Тридцать лет знакомства вылились во множество фотографий и книгу «Разговоры с Пикассо» (опубликована в 1964 году), где с журналистской точностью переданы рассуждения мэтра о творчестве и пересказано множество занимательных жизненных эпизодов. Очередной раз снимая новые скульптуры Пикассо, Брассай уронил одну из них, «Человека с ягненком», отчего у ягненка разбилась нога. На что секретарь Пикассо Хайме Сабартес заметил: «И правильно! Вам бы надо, после того как сфотографируете, разбивать все скульптуры, одну за другой — представьте себе, сколько тогда будут стоить ваши снимки!» Портрет художника, составленный из личных вещей, найденных в творческом хаосе мастерской, — стул с кипой газет и автопортретом Пикассо на спинке и трогательные теплые клетчатые домашние тапки-шарантэзы («Тапочки», 1943). Снимок 1944 года «Жан Маре позирует Пикассо», сделанный в мастерской на улице Гранз-Огюстен в Париже, — еще одна зарисовка из жизни. У антиквара Обри Пикассо купил огромное полотно с пышнотелой обнаженной красоткой — в военные годы он так боялся остаться без холста, что запасался на всякий случай чужими картинами. Обнаженная ему очень нравилась, и как-то, показывая ее гостям, он начал дурачиться и изображать художника-реалиста. «Но мы забыли о модели! — восклицает Пикассо. — Не может быть “живописца” без модели. И он предлагает Жану Маре сыграть роль женщины. Тот не заставляет дважды просить себя и, растянувшись на полу, долго ерзает, подбирая позу и вытирая пыль своим светло-зеленым бархатным костюмом, пока не устраивается, закинув руки за голову. Тогда я запечатлеваю эту сцену, поставленную Пикассо», — пишет Брассай. Фантазия самого Брассая неисчерпаема. Он увлекается макросъемкой — увеличивает автобусные билетики, капли воды и мазки зубной пасты, которые объединяются в серию «Скульптуры поневоле» (от нее был в восторге Дали). Снимает фильм «Пока есть животные», удостоенный награды Каннского кинофестиваля (на выставке он тоже представлен).

Вероятно, в этой бурлящей творческой энергии и стоит искать разгадку неиссякающей популярности Брассая.               

Экзотический сад в Монако, 1945 expert_814_070-1.jpg Фото: Collection: Estate Brassaï
Экзотический сад в Монако, 1945
Фото: Collection: Estate Brassaï