Фаза быстрого сна в летнюю ночь

Культура
Москва, 15.08.2013
«Русский репортер» №32 (310)

Из любого шекспировского конфликта сегодняшний человек вышел бы быстрее, чем в пьесах классика, и сухим, как гусь из воды.

— А ведь Коля так же мудр, как и прекрасен?! — задала нам, своим подругам, вопрос на верандах сценарист Маша. 

И пока я тянула расплывчатое «ну, как сказать...», более резко ответила драматург Катя:

— Да какое прекрасен! Он идиот! Он вообще не способен думать! Ты его куда-то вознесла, все придумала!

— Нет, Катя, он классический Другой! — с ноткой мазохизма продолжила сценарист Маша. — В чем-то он похож на меня, но его ценности, его мировоззрение совсем другие.

— Они у него другие, потому что он идиот! — еще более горячо вскричала Катя. — Видала я его тут. Ну куда? Ну куда он тебе? Ты богиня! Да он не понимает половину, что ты там говоришь! У меня вон этот мой — тоже. Пошли на выставку, так он говорит: «Ох уж эти твои прерафаэлисты!» Прерафаэлисты!

— Ну что ж сделать... Такой у нас круг… — вздохнули мы втроем и задумались.

Тут Катя достала из сумки Алена Бадью, Натали Саррот и Сьюзан Зонтаг.

— Вот! Я из книжного! Своему купила! Но я даже не надеюсь, что он что-то запомнит!

— Ну а что ты хочешь, это же в семнадцать лет надо было читать, — вздохнула Маша. — А в тридцать куда уже. Нет, Коля хотя бы читал литературу, базовое образование там прощупывается...

— У человека, который использует выражение «еханый бегемот», не может быть никаких базовых образований, — строго сказала Катя, с горечью пряча Саррот обратно.

«Еханый бегемот» был горькой правдой. Коля действительно знал литературу, но в запале страстной беседы мог сказать «еханый бегемот».

Маша помнила день, когда шла по священной роще, окруженная своими эльфами, и встретила Колю, полюбила его и пообещала:

— Дорогой Коля! Я — существо редчайшей из пород. В моих владениях лето круглый год. И я люблю тебя. Приди, мой друг. К тебе сбегутся эльфы для услуг, чтоб жемчуг для тебя искать в морях и петь, когда ты дремлешь на цветах. Я так очищу смертный остов твой, что ты, как дух, взовьешься над землей.

И офигел Коля, раскрыв очи среди священных кущей, и сказал Коля в недоумении:

— Еханый бегемот!

На этом весь Шекспир и закончился.

Дальше был у нас другой случай. Тоже о любви.

— Еще по бокальчику? — спросил Макаркин. — И мне сто. Нет, пятьдесят! Нет, ладно, сто!

Макаркин был алкоголиком и ухаживал за режиссером Юлей уже год. Любая страсть и, шире, любая сильная эмоция разбивались о Макаркина, как о волнорез. А Юля его любила. Наконец Макаркин сильно выпил, и наступила летняя ночь, ночь любви. Когда Макаркин уснул, режиссер Юля сидела на кровати и говорила:

— А если слишком быстро победил ты, насуплюсь, заупрямлюсь, откажу, чтоб поухаживать тебя заставить, лишь для того... Я слишком уж люблю, но не сочти меня ты легконравной. Поверь, надежней буду и верней, чем те, что скромничают по расчету. Я и сама бы сдержанней была, но в темноте ты мой порыв услышал — и обнаружилось. Прости меня. Не ветрена я и не виновата...

А утром в Макаркине возник тот самый волнорез, о который разбивались все эмоциональные цунами. С похмелья он полез в холодильник, выпил йогурт со злаками, посмотрел на режиссера Юлю и сказал неуверенно:

— Ты это... Слышь чо... Ну, чтобы ты не неправильно поняла... Мы ведь просто общаемся, да?

Макаркин не был совершенен и признавал это всем своим похмельным существом.

Шекспир должен был бы признать свою несостоятельность в московском контексте. Все, что у него решалось убийством, — страсть, власть, честь и месть — сегодня решилось бы фейсбуком, отчаянным постом в нем. Хорошо, воплем в фейсбуке! А потом сном. Лег спать, и весь конфликт за ночь бы прошел и растворился в нас. Если бы к современному московскому обитателю пришел призрак и потребовал отомстить за отца, человек написал бы в фейсбук, получил бы сто лайков и совет сменить подушку на ортопедическую.

Да что говорить, был у нас еще один мистический случай. Со мной.

Однажды утром хлопали все двери в доме, будто от сквозняка, где-то лаяла невидимая собака и громко кричала под балконом бомжиха, что-то запальчиво доказывая двум своим сподвижникам. Сподвижники ели что-то на газетке, разливали из бутылочки и варили что-то в маленьком котелке, поставив его на канализационный люк.

Сон не шел. Бомжиха требовала налить. Заметила меня на балконе и неожиданно ткнула в меня пальцем:

— Эй, ты!

— Я? — машинально откликнулась я и тут же спросила: — А почему вы, собственно, так кричите? Люди спят...

—Ты! Я тебе говорю! Ты будешь королем! Будь дерзок, смел, кровав. Не знай препон. Будь горд, как лев, не помышляй о том, где строят козни и кто пышет злом! — закричала бомжиха и затрясла бородой.

— Но позвольте, — опешила я.

— Молчи, дитя, надевшее венец и шапку владычества! Не стремись узнать! — внезапно сказала бомжиха, и все трое прижали палец к губам. Тут еще громче в доме захлопали двери, еще громче залаяла невидимая собака, а телесный облик всех троих мгновенно растаял в воздухе, как вздох в порыве ветра.

Я вздохнула и легла спать. И заснула, надо сказать, сразу. Может быть, я даже сменю подушку на ортопедическую.

Новости партнеров

    «Русский репортер»
    №32 (310) 15 августа 2013
    Мигранты
    Содержание:
    Фотография
    Вехи
    Реклама