Повесть о дружбе и недружбе

Россия падает в то время, когда весь мир поднимается. Политика закрытости в таких условиях — непозволительная роскошь

Александр Кондратюк/ РИА Новости

В апреле на площадке Уральского федерального университета состоялась XII Международная научно-практическая конференция «Устойчивое развитие российских регионов: экономическая политика в условиях внешних и внутренних шоков». Структурно она четко разделилась на две части. Сначала ученые пытались осознать, насколько глубок кризис, затем — оценить действия властей и предложить свои варианты выхода из сложившейся ситуации.

Пикник на обочине

Не будем ломать логику и для начала остановимся на основных тенденциях экономического развития России. Весь 2014-й ВВП страны рос. Пик (если это слово применимо) пришелся на третий квартал — плюс 0,9% (здесь и далее все сравнения — к соответствующему периоду прошлого года). В октябре — декабре динамика замедлилась до 0,4%. Отметим, что по предварительным оценкам Росстата, показатель должен был составить минус 0,2%. «Есть риск, что положительный результат получился в ходе статистической игры, — размышляет завотделом экономической теории Института мировой экономики и международных отношений РАН Сергей Афонцев. — Цифры по первым двум кварталам были уменьшены, за счет этого их удалось улучшить в четвертом».

Плохо то, что даже в период роста ВВП в стране сокращались товарооборот и инвестиции в основной капитал. Так, во втором квартале 2013-го объем вложений снизился на 1,2%, в первом квартале 2014-го — на 4,8%. Экспорт и импорт ушли в минус с четвертого квартала 2013-го (подробнее см. таблицу «Ключевые макроэкономические индикаторы»).

И еще один фактор, который однозначно «сыграет» в среднесрочной перспективе — снижение реальных доходов населения.

— Специфика момента состоит в том, что впервые с начала 90-х российская экономика падает в условиях процветания мировой, — замечает Сергей Афонцев. — Говорить о глобальных проблемах не приходится. Темпы роста мировой экономики в последние три года превышают 3%, а с учетом посткризисного отскока в 2010 — 2011 годах средний показатель за пятилетку вышел на уровень 3,8 — 3,9% (то же мы наблюдали в 1996 — 2005-х). Единственный регион, где остаточное влияние кризиса-2008 еще ощущается, — Еврозона. Хотя и для нее базовый прогноз предусматривает выход на рост в 1,3% в 2015-м и на 1,9% в 2016-м. С учетом начавшейся программы количественного смягчения ЕЦБ показатели имеют все шансы превысить 1,5% и 2,2% соответственно.

Экономисты солидарны: в стагнации нельзя винить исключительно внешние факторы, замедление экономики России началось задолго до введения ограничительных мер (об этом мы уже писали, см. «Еще не тлен, но уже безысходность», «Э-У» № 47 от 17.11.2014). Однако именно они стали катализатором кризиса. Ключевой негативный эффект санкций — радикальное ухудшение условий сотрудничества РФ с рядом ключевых внешнеэкономических партнеров (в первую очередь — с ЕС и США). Это наложило тяжелое бремя на страну, экономика которой в высокой степени зависит от экспортных доходов. Для справки, отношение экспорта к ВВП, рассчитанному по среднегодовому курсу, в 2014 году составило 26,2%, а чистый прирост обязательств по финансовому счету платежного баланса в 2013 году — более четверти валового накопления капитала.

— Выраженное влияние санкций на российскую экономику прослеживается с июля 2014-го (времени введения секторальных ограничений. — Ред.), — констатирует Сергей Афонцев. — С конца лета большинство крупных российских компаний столкнулись с ограничением доступа к капиталу, технологиям и внешним рынкам. Они также отмечают проблемы с налаживанием сотрудничества в тех сферах, на которые санкции формально не распространяются. Спектр этих проблем весьма широк — от введения зарубежными поставщиками предоплаты до срыва совместных проектов с партнерами, имеющими филиалы в США и «перестраховывающимися» на случай недовольства американских властей. Что мы видим в итоге — с третьего квартала 2014-го началось снижение объемов чистого принятия обязательств по финансовому счету. В целом за год оно составило 50,7 млрд долларов. Для сравнения, за 2013-й чистое принятие обязательств достигало 124,4 млрд долларов. То есть потенциальный объем внешних ресурсов, доступных для финансирования российской экономики, сократился на 175,1 млрд долларов (9,3% ВВП по среднегодовому курсу). Совокупный вывоз капитала частным сектором достиг 154,1 млрд долларов.

«Разворот» к Китаю особого смысла не имеет. Во-первых, возможности торговли с ним сильно ограничены: доля ЕС и США во внешнем товарообороте России в 2014 году превысила 50%, вес КНР — 11,3%.

Во-вторых, сотрудничество с Поднебесной только усилит сырьевую ориентацию нашего экспорта. В-третьих, мировая экономика все равно зависит от двух валют — доллара и евро: их доля в обороте рынка Forex в 2013 году составила 120% (в сделках участвуют валютные пары, которые в сумме дают 200%), суммарный показатель рубля и юаня — около 5%. 

Путь на Амальтею

Комплексного ответа на извечный вопрос «что делать» ученые дать не смогли, да и к этому не стремились. Попробуем, предварительно отсеяв ряд банальных измышлений, систематизировать дискретные предложения.

Первое направление, определенное научным сообществом, — решение проблемы хронического недофинансирования и недостаточной монетизации экономики, а также отсутствия долгосрочных ресурсов. В условиях закрытости внешних рынков капитала этот вопрос чрезвычайно актуален. 

— В мире эта проблема решается за счет увеличения предложения денег, — комментирует директор Института имени Богданова Валериан Попков. — Их цена резко снижается, проходит некоторое время, и экономика, как правило, начинает расти. Но ЦБ придерживается обратной стратегии. И его можно понять. Во-первых, эмиссия денег проводится под наращивание госдолга (это ее обеспечение). Чтобы национальные бумаги покупали, у страны должна быть высокоразвитая многоотраслевая экономика, генерирующая высокую добавленную стоимость. У России таковой нет. Во-вторых, валюты государств, применивших способ количественного смягчения, не стремятся найти «тихую гавань», они сами являются магнитами. Выходом из этого замкнутого круга я считаю создание расчетного инвестиционного рубля, которому запрещено выходить за границы России (подробнее о кажущейся фантастической идее Попкова на с. 46).

Второе направление — поддержка экспортного сектора.

— В условиях кризиса и сложной внешнеполитической обстановки тема экспорта выглядит несколько необычно, — комментирует директор НИУ ВШЭ — Санкт-Петербург Сергей Кадочников. — Однако я вижу как минимум три причины обратить на нее внимание. Во-первых, история не знает примеров долгих периодов закрытости, которые приводили экономику той или иной страны к устойчивому росту. Во-вторых, одной из центральных идей властей является выращивание национальных чемпионов, которые за счет расширения возможностей на внутреннем рынке смогут снизить издержки и увеличить конкурентоспособность. Зачем? Чтобы в конечном счете продавать товары за границей. В-третьих (это уже касается специфики текущего момента), резкое обесценивание валюты может существенно увеличить рентабельность компаний-экспортеров и породить новые потоки.

К слову, судя по исследованиям Российской экономической школы (РЭШ), с последним тезисом согласны только половина компаний (50% экспортеров считают, что удешевление рубля даст им конкурентное преимущество, 53% — что девальвация поможет выйти на новые зарубежные рыкни).

— Два года назад мы опросили 1100 экспортеров в обрабатывающей промышленности и 430 фирм, очень похожих на них по параметрам, — развивает тему профессор РЭШ Наталья Волчкова. — Цель — определить причины, сдерживающие экспорт. В качестве ключевых барьеров тогда были названы финансирование (высокая стоимость кредитов, чрезмерные требования к залогу); таможенное регулирование (слишком долгое прохождение грузов, слишком высокие требования к документам, некомпетентность и недобросовестность сотрудников); неэффективность госпрограмм поддержки (им воспользовались только 8% экспортеров, 42% компаний даже не знали, что таковые существуют). Векторы понятны: снижение таможенных издержек, разработка финансовых инструментов поддержки, нацеленных на снижение рисков, сокращение стоимости импорта (среди импортеров 70% — экспортеры), улучшение бизнес-климата и привлечение иностранных инвесторов.

Третье направление — развитие, модернизация научно-образовательного комплекса. Одним из его ключевых элементов должна стать высшая школа. В недавней статье в «Ведомостях» министр образования Дмитрий Ливанов и профессор бизнес-школы «Сколково» Андрей Волков писали: «В июле 1930 года вышло постановление Совнаркома СССР, определившее процесс быстрого реформирования университетов и научных учреждений по отраслевому признаку. […] Количество вузов за кратчайший срок увеличилось в десять раз. […] Мы до сих пор живем в наследии этой структурной реформы. Количество высших учебных заведений в России перевалило за тысячу со средним числом студентов примерно в 6 тысяч. Кажется, что плохого в таком разнообразии и диверсификации? […] К сожалению, простые рыночные положения о “рациональном экономическом субъекте” и “рыночном равновесии” пока нигде не заменили проактивную образовательную политику. И желание получить диплом слабо связано с готовностью освоить новые знания или приобрести компетенцию. […] Почти через 90 лет после реформы 1930-х предстоит заново собрать университеты как организации, способные брать на себя большие и сложные задачи в региональном и федеральном масштабе. Поэтому мы считаем, что кроме небольшой группы университетов, способных конкурировать за высокие позиции в мировых рейтингах, должна сложиться группа из 100 — 120 распределенных по всей стране вузов, которые смогут выполнить роль концентраторов образования, инноваций и исследования».

Директор Высшей школы экономики и менеджмента Уральского федерального университета (УрФУ) Даниил Сандлер замечает: уже сегодня виден отрыв городов и регионов с сильными вузами от остальных территорий страны. Далее этот гэп будет только увеличиваться:

— Высшее образование из института подготовки кадров для индустрии превращается в субъект научных исследований и разработки технологий. Сильные университеты оказывают многогранное влияние на экономику территории, улучшая ее состояние и перспективы. Одна из этих граней — привлечение человеческого капитала высокого качества: университеты, вошедшие в программу «5 — 100 — 2020», аккумулируют более половины олимпиадников, средний балл ЕГЭ их абитуриентов — 70,4 (в остальных вузах РФ — 61,3). Вторая грань — кооперация с промпредприятиями. Статистика показывает, что основная часть проектов по 218-ФЗ реализуется ведущими университетами. Третья грань — развитие инновационной и научной деятельности. Приведу только пару цифр. На ведущие университеты (участвующие в «5 — 100 — 2020», федеральные и НИУ) в 2010 — 2014 годах приходилось почти 50% публикаций в изданиях, индексируемых базой SCOPUS. В общем объеме доходов УрФУ доля НИР сегодня составляет 16% (последние годы она прирастает на 3 п.п.). 

Четвертое направление, тесно связанное со вторым, — реализация инновационной политики. Как заметил заместитель гендиректора Российского научного фонда Юрий Симачёв, «в этой области у нас постоянно что-то недоделывается, мы каждый раз видим определенный прогресс, но он не выливается в устойчивый прогресс». Почему? Ответа четыре. Во-первых, инновации зачастую воспринимаются как самоцель. Во-вторых, чиновники тяготеют к повторной реализации мер поддержки инноваций, выработанных в 2009-м. «К сожалению, сегодня наблюдается некоторая радикализация позиций власти, и той свободы обсуждения проблем, что была пять лет назад, нет. Отсюда хроническое невнимание к некоторым важным аспектам инновационного развития», — сетует Юрий Симачёв. В-третьих, уроки прошлого кризиса противоречивы. Он одновременно показал и неэффективность госкомпаний, и эффективность ручного управления. В-четвертых, в стране пытаются ответить на запросы и молодого инновационного, и «старого» крупного бизнеса. Все инициативы оформляются в виде отдельных непоследовательных мер. 

— У нас экономика ожиданий, — рассуждает Юрий Симачёв. — И ситуация во многом зависит от того, какие сигналы подают лица, принимающие решения, и насколько последовательно они это делают. Это важно, потому что между бизнесом и властью существует колоссальное недоверие. Это рушит инициативу.

Пятое направление — формирование точек аккумулирования ресурсов, агломераций. Мировой опыт показывает: экономическая масса все более концентрируется в городах. Именно они становятся ключевым элементом конкурентоспособности. По прогнозу McKinsey Global Institute, к 2025 году в 600 крупнейших городах будет жить около 2 млрд человек (25% населения планеты), их суммарный валовой внутренний продукт составит 64 трлн долларов (60% мирового ВВП). Исходя из этой оценки, также можно сделать вывод о том, что мегаполисы отличаются более высокой производительностью труда. «Размер имеет значение, поскольку эффект концентрации объективно ускоряет модернизацию», — подытоживает профессор МГУ Наталья Зубаревич. (О сущности агломерационного эффекта и проблемах налаживания межмуниципального взаимодействия мы писали много, см., например, «Метамуниципалитет», «Э-У» № 2 — 3 от 23.01.2013, «Обретение смысла», «Э-У» № 40 от 29.09.2014).

Шестое направление — внимание к динамичным средним компаниям (о них мы тоже не раз писали, см., например, «Табун-призрак», «Э-У» № 26 от 23.06.2014). Этот подход выглядит неочевидным, однако нам кажется, что энергия быстрорастущих фирм может служить потенциальным мак­роэкономическим ресурсом. Во-первых, они знают, как быстро расти. Во-вторых, они отличаются высокой конкурентоспособностью и инвестиционной активностью. В-третьих, с их участием можно реализовывать подлинное ГЧП (госвмешательство происходит не ради поддержки, а ради решения проблем). 

— Те, кто работает со средним бизнесом, знают, что многие фирмы не доверяют государству, и государство, честно говоря, не очень им доверяет, — говорит профессор Финансового университета при правительстве РФ Андрей Юданов. — ВЭБ в лице ФЦПФ делает попытки реализовать проекты по региональной экспансии средних компаний, но почему мы на госуровне не пытаемся капитализировать компетенции лучших компаний? Они, а не абстрактный интеллектуальный капитал, — наше богатство.

Сложно быть богом

Отдельная тема — импортозамещение. Мы много раз к ней обращались, но преимущественно в рамках отдельных отраслевых обзоров. Теперь же постараемся из мелких кусочков сложить цельное полотно. Нам кажется важным определить, есть ли в России условия для проведения данной политики и каков может быть ее результат.

Пойдем по порядку. Нам близка позиция Сергея Афонцева, который предлагает разбить условия успешного замещения зарубежных товаров на две группы. Первая — краткосрочные (рассчитанные на один-два года). К ним относится снижение импорта, наличие свободных мощностей и рабочей силы, высокая покупательная способность населения и рост цен в импортозамещающем сегменте.

В этом списке все в порядке только с первым фактором — импорт по итогам 2014-го упал почти на 10%. Безусловно, мы фиксируем высвобождение и мощностей, и рабочей силы. Но это происходит на фоне снижения доходов населения и, соответственно, покупательной способности. Два процесса синхронизированы. Взглянем на экспертные оценки по 2014 году: заводы забиты заказами на 70 — 80% (уровень начала 2008-го), безработица — 5%. Ситуация патовая: заниматься импортозамещением при отсутствии спроса нет смысла, при его наличии — нет особой возможности.

С ростом цен в отдельных сегментах тоже все неладно. По сути, он происходил только в АПК и только в течение пары месяцев после введения эмбарго. А потом случилась девальвация рубля, резкий скачок инфляции и возможность капитализировать «санкционную ренту» исчезла.

Вторая группа условий — среднесрочные (три-пять лет). Здесь следует говорить о доступе к капиталу, технологиям и внешним рынкам, росте объема госзаказа и опять-таки цен. И вновь — одни проблемы. Санкции, жесткие бюджетные ограничения и валютные колебания не позволяют рассчитывать на реализацию этих факторов. 

— С точки зрения макроэкономики импортозамещение России не особо-то нужно, — замечает Наталья Волчкова. — Наша страна последние годы живет с хорошим профицитом торгового баланса в 170 — 180 млрд долларов, примерно 13% ВВП. Это очень много. Доля импорта в валовом продукте страны составляет 16%. Это очень мало. Например, показатель Германии — 31%, Китая — 21%, Индии — 25%, ЮАР — 36%. Из стран БРИКС нас опережает только хорошо прикрытая экономика Бразилии — 11%. Структура импорта хороша: более 50% — это машины и оборудование, средства транспорта и химическая продукция. Мы говорим о высокотехнологичных отраслях и товарах, которые российские предприятия закупают в качестве инвестиций. Импортозамещать их — ставить подножку будущему развитию.

Резюмируем: необходимость ограничения ввоза продукции для экономики России не очевидна ни в кратко-, ни в среднесрочной перспективе, одновременно возможности для наращивания собственного выпуска у нас крайне скудны.

Мы видим пять ключевых рисков взятого властями курса. Первый — весь «пар» роста спроса на отечественную продукцию уйдет в увеличение не производства, а цен.

Второй — ухудшение качества товаров и технологий. Акцентируем внимание на том, что это прежде всего навредит экспортерам — наиболее конкурентоспособным фирмам. Исследование РЭШ показывает: они импортируют куда активнее остальных, ввозимая ими продукция — результат труда передовых компаний.

— Создавая преграды импорту, мы не сможем использовать потенциал, которым обладают лучшие производители мира, и тем самым ударим по собственному бизнесу, — сетует Наталья Волчкова. — Жизнь экспортеров и так легкой не назовешь, зачем добавлять им проблем, связанных с невозможностью повышать свою производительность?

Третий риск — давление на бюджет. Импортозамещение требует существенных государственных вливаний. Переориентация на наращивание собственного выпуска повлечет сокращение социальных и инфраструктурных расходов.

Четвертый риск, тесно связанный с третьим, — неэффективное распределение средств. «Кто получит деньги? — задается вопросом Наталья Волчкова. — Вряд ли самые эффективные и производительные. Скорее средства уйдут тем, кто умеет лоббировать свои интересы и занимается квазиимпортозамещением».

В плане структуры распределения средств нам бы хотелось обратить внимание на еще одну деталь. Складывается ощущение, что в России сегодня происходит не индустриальное, а аграрное импортозамещение (отсюда контрсанкции, мощные вливания в сельское хозяйство), эффекты от которого, к слову, никто детально не просчитывал. 

— Но и здесь получается плохо, — замечает Наталья Волчкова. — Потребление продуктов питания в феврале 2015-го снизилось к февралю 2014-го на 7,9% (овощей и фруктов — на 2,5%, молока — на 1,5 — 2%). С этой точки зрения все, что происходит, я бы назвала саботажем, подрывом продовольственной безопасности. Социальные последствия такой политики могут быть очень печальными. В целом от нашего импортозамещения выигрывают Латинская Америка, Индия, Казахстан, Белоруссия и немного Китай, который сейчас разворачивается в другую сторону.

Пятый риск — импортозамещение в одних сегментах (рост цен на продукцию и снижение качества) может отрицательно сказаться на импортозамещении в других. 

В столь мрачной картине в ИМЭМО РАН попытались найти позитивные проблески. По мнению ученых, от политики импортозамещения и санкций в краткосрочном периоде в относительном выигрыше останутся только две отрасли: АПК (прирост выпуска на 4 — 6%) и металлургии (3 — 5%). «Получение более долгосрочного эффекта требует значительного (не менее 5% в год) прироста инвестиций, что крайне маловероятно ввиду ограниченного доступа к капиталу», — уточняет Сергей Афонцев.

Некоторые эксперты связывают надежды с локализацией производства иностранных фирм на территории России. Однако мы особого оптимизма по этому поводу не испытываем.

Во-первых, видно, что иностранные компании теряют интерес к отечественному рынку. Особенно отчетливо это прослеживается в автомобилестроении. Сложная ситуация и в фармацевтике: одним из основных мотивов открытия медпроизводств служит доступ к госзаказу. Но получить его не удалось.

— То есть для наших властей пришедшие компании так и остались иностранными, а для всего мира они — российские со всеми вытекающим последствиями, — констатирует Сергей Афонцев. — У меня есть подозрения, что политика локализации и выламывания рук будет продолжаться. Но будет ли продолжаться локализация — не знаю.

Локализация — дорога с двусторонним движением, замечают ученые. Зарубежные компании приходят в ту или иную страну, только если им предоставляются спецусловия (преференции по налогам и пошлинам). Показательный пример Чили, где во второй половине XX века работали четыре автоконцерна. Южноамериканцы «платили» им нулевым тарифом на импортные комплектующие. Привилегии кончились — инвесторы ушли. Точно такая же ситуация в России — у зарубежных производителей нет долгосрочных стимулов оставаться в нашей стране. 

Во-вторых, локализация не предполагает получения права собственности на разработки. И если играть вдолгую, то куда выгоднее идти по китайскому пути приобретения технологий. Оплачивать временные привилегии строптивых инвесторов — не лучшая политика.