Другая машинка

Елена Чудинова
7 марта 2012, 09:49

Море ныне живущих бьется только об один волнорез. Корень проблемы отцов и детей, суть смены эпох, стык ХХ века с ХХI и далее, как ни назови, сегодня сводится вот к чему: одни знают, что такое пишущая машинка, а другие – нет.

Как нам суметь ее объяснить им, видевшим машинку только в кино, как это суметь нам, в младые годы бившим пальцами по механическим клавишам? Подумать только, ведь это вправду был в чистом виде продукт механики! Изобрести пишущую машинку вполне могли бы и в Ренессанс – благо из всех отраслей научной мысли тогда только механика и развивалась. У нее не было ни шнура, ни штепселя, ее действительно не нужно было подключать к розетке. Куда только Леонардо да Винчи смотрел? Часть деталей, конечно, пришлось бы поручить ювелирам, по стоимости своей машинка смогла бы украсить лишь покои Медичи и Эскуриал, но изобрести ее Леонардо вполне мог.

Вспоминаются мне, впрочем, и уродливые мутанты, в электричестве нуждавшиеся, невообразимо тяжелые, огромные и шумные. Но никто их не любил, никто не держал на дому.

А наш дом, отцовский кабинет, я не могла бы даже представить без двух машинок марки Optima – с русским шрифтом и с латинским. Потому что для вписывания в текст одного-единственного иностранного слова надлежало вывернуть бумагу из одной машинки, вставить в другую, снова вынуть, снова ввернуть – и при этом дважды попасть в линию строки. И ничего, делали ведь. А необходимость вставить новый абзац сводила на нет труд нескольких часов.

Через пару лет после того, как был превзойден букварь, я уже могла переложить три листка бумаги двумя листками копирки, правильно протащить их через валик, зафиксировать и заставить вывернутые наизнанку блестящие буковки бить по липкой черной ленте в угоду мне: «Что пули свистят, так это пустяк, они нас минуют с тобой! Сжимай пистолет, и смейся им вслед…»

Отец тоже смеялся, но за машинку меня, тем не менее, пускал, это было само собой разумеющимся. А вот я однажды…

История вспомнилась как-то вдруг. История о другой машинке.

Она стояла в магазине, нахально выхваляясь своим новомодным совершенством. Имя ей было Unis, тоже ненашенская какая-то марка. Портативная, невесомая. К ней прилагался удобный пластиковый чемоданчик. Весь вид ее не шел ни в какое сравнение с обтекаемыми формами бежевой «Оптимы», неуловимо похожей на автомобиль «Победа»: веселый апельсиновый цвет, белая пластмассовая окантовка, все вызывающе функционально. И – уж чисто для вящего соблазна – лента была заправлена двуцветная. Передвинул рычажок – и печатай вместо черного красным. Шикарная штучка, и как бы хорошо встала на мой собственный письменный стол!

Но любовалась я не всерьез. Стоила такая машинка немало. А в семье как раз тогда было не густо с деньгами. Ну и зачем мне своя машинка, если я могу пользоваться отцовской?

Но вот бесконечно мною уважаемая старшая подруга, отложив последнюю страницу огромной рукописи, испытующе взглянула на меня сквозь модные раскосые очки: «Лена, вы понимаете, надеюсь, что вы написали и для чего?»

«Понимаю».

В самом деле, чего уж тут не понимать, в двадцать-то один год? Написала роман о Гражданской войне, излив, без полутонов, всю свою юную любовь к белым, всю юную отчаянную ненависть к красным. Понятно, писала не для того, чтоб отнести в издательство «Молодая гвардия» или в журналы «Наш современник», «Новый мир».

«Ну и коли так, – взгляд сделался еще острее, – каковы ваши дальнейшие действия?»

Разговор переходил в экзамен. Но я любила такого рода экзамены.

«Все, написанное от руки, в рюкзак и в другой город. Все машинописное – уничтожаю после перепечатки. Это ведь папина машинка. А для перепечатки… Для перепечатки нужна машинка с „чистым” шрифтом».

Вот тут красавчик «Унис» и напомнил о себе всерьез. Для того чтобы его купить, мне пришлось недели три провести в сыром подвале, где один бойкий художник устроил нечто вроде мастерской – подрабатывать к праздникам изготовлением плакатов. Гигантских фанерных плакатов, которые, строго по технологии древних египтян, надлежало переводить по клеточкам с открыток. Вот только древние египтяне никогда не украшали свои гробницы такой гадостью. Мне доставляло удовольствие думать, что деньги, выделяемые Софьей Власьевной (то есть советской властью) на собственные триумфы, оборотятся против нее.

Подвал был невозможно низкий. Было трудно еще и не расшибить лба, переволакивая очередной проклятущий фанерный щит.

Наконец, настал день похода в магазин. Еще одна моя подруга, ровесница, профессионально владевшая машинописью, бойко пробежала наманикюренными пальцами по кнопкам. «Славная машинка! Она у нас потрудится на совесть!»

«Унис» был куплен в конце мая. А ближе к осени отец, как обычно, засобирался на охоту – в тайгу, до первого снега: слушать в одиночестве ночной волчий вой, бродить днем с ружьецом по болотам, цитируя по памяти Генри Торо и Лонгфелло. Иного отдыха он и не признавал.

«Знаешь, ведь удачно ты купила эту портативную легкую машинку. Я же ее с собой могу взять, в балаган. Все меньше потом в записных книжках разбираться».

У меня паркет ушел из-под ног. Это был удар, ох, какой удар.

Я пробормотала что-то уклончивое, чтобы выгадать время. Увы, было совершенно ясно: идея пришлась отцу по душе, нипочем не забудет.

И ведь резоны безупречны: отчего б мне не дать отцу своей машинки, если в моем полном распоряжении останется его собственная? Не все ли мне равно, на чем печатать, сидючи в городской квартире? И даже если новенькая мне нравится чуть больше, не такая же я, в самом деле, эгоистка, чтоб машинки пожалеть для родного отца, который, уж кстати, с малолетства терпеливо пускал меня за свои?

Но немыслимо, невозможно сказать: «Папа, ведь я как раз и купила новую машинку, чтоб, знаешь ли, антисоветский роман, который я собираюсь издать за границей, не навел на твою». Нет, тысячу раз нет! Он сумеет меня понять, он не скажет «не смей, я запрещаю», ведь он – сын мученика, а я всего лишь внучка. Ведь вся моя ненависть – наследственная и унаследованная, от него. Однако он слишком хорошо знает, что такое эта власть. Своим признанием я превращу его жизнь в кошмар. Любимый, младший, болезненный ребенок переступил уж слишком опасную черту.

Нет, ни за что! Книга будет издана под псевдонимом, Бог даст, меня не разыщут. Можно, кстати, сочинить легенду, что автор – эмигрант в третьем поколении и живет в Париже. Но что же мне делать с отцом?!

Я решилась. Я выбрала роль самую свинскую. Дочь, из пустого эгоизма пренебрегшая интеллектуальными удобствами отца. Жадоба. Неблагодарная, по сути, тварь.

Отец уехал в сильной обиде. Как все слишком схожие родственники, мы ссорились с ним частенько и крутенько. Но та ссора была – особая. Как же понятны мне были его чувства, как же хотелось объяснить, что я ничуть не такая! Нет, нельзя!

С обидой он и воротился. Я терпела, стискивая зубы.

Мы с подругой перепечатывали книгу. Длилось это долго, больше года, к тому же что-то я затеяла переделывать. Впрочем, куда было спешить? В двадцать три года впереди – лет сто или двести, не меньше.

Как-то незаметно началась перестройка.

Книга была издана в моей стране и под моим именем, дважды переиздана с тех пор. Будут и еще издания. Книга сообразно возрасту наивна, но я не отказываюсь от нее и сегодня. Не роман, а эдакий жеребенок-стригунок: ума еще нету, а силы прорва. Пусть ее будет.

Но ведь вот что грустно. Я не помню, начисто не помню, как (после издания) рассказала отцу истинную подоплеку всей истории с машинкой. Был рубеж девяностых, совсем иные заботы. Слишком поздняя правда не могла уже уврачевать ни его недоуменной обиды, ни моих тайных переживаний. Они полностью растворились в прошлом, неутоленные.

Отцовская «Оптима» скоро переселится в музейную экспозицию, она того заслужила. А мой «Унис» живет потихоньку в недрах плакара. Места занимает мало, есть не просит. А главное – умеет работать без электричества. Кто знает завтрашний день?