Про Петра - контры

Александр Привалов
9 февраля 2004, 00:00

В спорах о Петре Первом за триста лет высказаны все возможные точки зрения на проблемы, сегодня невесть в который раз занимающие российское общество

Это очень интересная книга. Серия "Русский путь", издающаяся вот уже десятый год, вообще придумана весьма удачно: собирать под одной обложкой разноречивые мнения о каком-либо видном человеке (И не только о человеке - издана, например, книга "Вехи: pro et contra".) - ход, хотя и простой, но неизменно выигрышный. Если, разумеется, центральная фигура достаточно многогранна и действительно может оцениваться в разных аспектах, получая и диаметрально противоположные вердикты. В этом смысле герой рецензируемого издания идеален: не только на сегодняшнем, позднем и даже у простаков поневоле полифоничном языке, но уже в восемнадцатом веке нельзя было - во всяком случае, серьезно думающий человек не мог себя заставить - сказать о Петре ни pro без contra, ни contra без pro. Так, свою апологию Петра (большой ее фрагмент приведен в книге) суровый моралист кн. М. М. Щербатов вызывающе озаглавил "Рассмотрение о пороках и самовластии Петра Великого": тезисы хулителей императора в ней, конечно, опровергнуты, но изложены подробно и не без скрытого, а местами и явного сочувствия.

Авторы предисловия (Д. К. Бурлака, Л. В. Поляков, А. А. Кара-Мурза) сразу приводят, разумеется, гениальную формулу Пушкина, семью словами очертившую и масштаб, и тип, и неоднозначность личности Петра: "Лик его ужасен. Движенья быстры. Он прекрасен", - чем порождают у читателя ожидания, вполне последующей тысячей страниц оправданные. Подбор включенных в антологию текстов, разумеется, можно критиковать. Например, можно попенять составителям, что они дали не очень интересную статью Д. С. Лихачева (хотя - как в книге, изданной в Петербурге, обойтись без Лихачева?), но обошли вниманием "Историю Петра", занявшую последние годы жизни Пушкина. Но такого рода сетования вполне бессмысленны: всего под одну обложку все равно не затолкать. Составители, собственно, и признали эту невозможность, дав наряду с пространными текстами большой раздел "Контекст" с ворохом разноречивых высказываний о Петре и России Петра.

Этот раздел может показаться и самым интересным - хотя он последний, читать его стоит первым, поскольку он быстрее больших работ создает впечатление универсальности: в дискуссиях о Петре и по поводу Петра (который, по слову Пушкина, "один есть целая всемирная история") высказаны - и хорошо, достойно, доказательно высказаны - все возможные точки зрения на круг проблем, сегодня невесть в который раз занимающих российское общество. Реформы и консерватизм - и псевдореформы - и национальная идентичность - и отношения с Западом - и природа власти - и что вам угодно. Важно подчеркнуть, что сегодняшняя наша погруженность в эти проблемы знаменует не столько новый круг их рассмотрения, сколько очередную злободневность все той же, с Петра начавшейся их постановки. А. И. Герцен, чрезвычайно многозначно относившийся к Петру, 160 лет назад выразился так: "Европеизм в наружности и полное отсутствие человечности внутри - таков характер современный, идущий от Петра". В какой степени и в каком направлении "идет от Петра" наша современность - вопрос отчасти вкусовой, но степень, похоже, очень немалая.

В завершающей книгу статье А. А. Кара-Мурза отмечает, что "в основании спора о Петре лежат не исторические факты (факты можно подобрать любые), а тот или иной историософский концепт, некая надысторическая презумпция - в оценке, например, глубинной сущности русского народа". Это справедливо - и то же, пусть с меньшей определенностью (из-за явно более низкого интеллектуального уровня спора), можно сказать о сегодняшних политических дискуссиях. Но верно и другое: не в одних концептах дело. Сходство мыслей, высказывавшихся людьми с очень разными "презумпциями", требует какого-то еще объяснения. (Первый попавшийся пример: "Напрасно думают, что реформа Петра Великого изменяла в чем-нибудь состояние русской нации. Она только изменяла положение русского царя в кругу европейских государей". - Н. Г. Чернышевский; "Петр писал свои невразумительные и бестолковые приказы и исчезал за границу то лечиться, то племянниц замуж выдавать, то союзы заключать. В промежутках он мелькал от Азова до Архангельска, рвал зубы, выделывал табакерки, фабриковал какую-то столярную ерунду, был шкипером, бомбардиром... Но работа была совсем не та, которой должен был заниматься царь и которая была нужна России". - И. Л. Солоневич.) Может быть, спор, идущий уже три века, так непримирим еще и потому, что практически все деяния Петра (кроме, кажется, учреждения регулярных армии и флота) были набросками, эскизами, началами - теперь уже не важно, почему не получившими завершения. Наполеон - фигура, не многим менее Петра пригодная для столкновения "презумпций", но вот он, Кодекс Наполеона, - на столе, уже два века работает; не подискутируешь. А тут - "Петр слывет законодателем России, но где же законы?" (Н. М. Муравьев). То, что Петр уничтожил (как, например, духовенство и дворянство - в бывших до Петра формах), действительно уничтожилось. Но что из начатого им довел он до устойчивого существования? Новое дворянство сложилось уже после него - и далеко не так, как ему бы хотелось; даже непобедимое российское чиновничество, явно порожденное Петром, в свой настоящий, торжествующий по сегодня вид пришло только в девятнадцатом веке. Это я, понятно, не в укор первому императору, но великая масса великих начал при невеликом числе жизнеспособных свершений - прекрасная почва для бесконечных и принципиально не способных завершиться дискуссий. А. А. Кара-Мурза пишет, что "многоликий образ Петра Первого - символ расколотости этой страны, но одновременно и предмет того спора, который ее объединяет", - с этим трудно не согласиться.

Возвращаясь к рецензируемой книге, скажу, что самым ярким, хотя никак не неожиданным впечатлением от нее оказалось для меня отличие живой жизни от, скажем, юриспруденции. Это в судебном процессе "не важно, кто сказал, важно, что сказано", - в жизни ровно наоборот. Со многими из представленных в книге авторов ты можешь быть и согласен, и даже благодарен им за новый поворот рассуждения, а все - будто попусту время тратишь. Зато любая, даже не разделяемая тобой, на лету брошенная полумысль того же Герцена или того же Солоневича - будто маслом по сердцу. Воистину, лучше с Александр Иванычем или с Иван Лукьянычем потерять, чем с кем другим - найти. Что все, как заведенные, единомышленников ищут? Умных надо искать...

А на обложке антологии, позади бронзового Петра-полубога с лавровым венком на голове, - старинная картинка: "Как мыши кота хоронили". Намек грустный, но небезосновательный.