О двух «Тристанах»

Александр Привалов
8 июня 2015, 00:00

Сто пятьдесят лет назад, 10 июня 1865 года, в Мюнхене впервые исполнили оперу Вагнера «Тристан и Изольда»

Фото: Эксперт
Александр Привалов

С того дня не было в истории культуры событий столь необъятного значения. «В Тристане умирает последнее из фаустовских искусств. Это творение есть исполинский замковый камень западной музыки», — писал Шпенглер. Правильно это утверждение или нет, оно не ошибается в масштабе явления, явно не поместившегося в предназначенной ему нише. Перечисляя области, в которых «Тристан» изменил или предопределил если не всё, то очень многое, знатоки говорят не только о музыке: называют и литературу, и кинематограф — только что не цирк. А уж того, что эта опера сама по себе есть абсолютный шедевр, никто и не пытается оспаривать. Трудов о «Тристане» — немалая библиотека; даже о трёх начальных его тактах, где впервые появляется знаменитый тристан-аккорд, — и то исписаны тонны бумаги.

Исполнить «Тристана» удалось не сразу, с полдюжины театров отказались за него и браться. Партитура неимоверно сложна даже по нынешним меркам; две чудовищно трудные вокальные партии и изощрённейшая оркестровая ткань. Венская опера провела несколько десятков репетиций (нечастое дело по тем временам), но тоже вынуждена была отступиться. Называют, правда, и другую причину: мол, постановка в Вене сорвалась, когда её главная энтузиастка, репетировавшая Изольду, узнала о романе Вагнера с её младшей сестрой. Но если и так, головоломная сложность оперы тоже проявилась слишком явно. Тенор, готовивший в Вене Тристана, вскоре сошёл с ума и умер. Людвиг Шнорр, спевший премьеру, скончался через несколько недель, простудив перетруженное горло. Доставалось не только певцам. Как минимум три дирижёра скончались в разные годы после сердечных приступов, случившихся в ходе исполнения «Тристана»; двоих из них приступ поразил как раз в Мюнхенском театре, где была премьера, причём в один и тот же момент второго акта. В последние полвека «Тристан», кажется, никого не уморил, но легче для исполнения не становится, и ставят его нечасто. (Впрочем, от запредельной трудности партитуры есть и прок: режиссёры — кроме, конечно, неостановимого Чернякова — почти не калечат её новыми прочтениями; певцам приходится так тяжко, что навешивать на них ещё и какое-нибудь садо-мазо с переплясами рука не подымается.)

Не знаю, бывали ли безупречные постановки «Тристана и Изольды»; мне таких видеть не приходилось, да и не читал я о таких никогда. А вот безупречная аудиозапись есть — это студийная запись Фуртвенглера, сделанная в 1953 году. То есть, разумеется, в ней есть недостатки. Так, эта запись ещё моно, то есть качество звука не вполне отвечает современным привычкам; Кирстен Флагстад — на мой, и не только на мой вкус, лучшая Изольда века — допускает несколько погрешностей в начальных сценах… Но эти пустяки тоже нужны — без них трудно было бы поверить в земное происхождение невероятно прекрасной записи. Гигантское здание, возникающее перед глазами с первых же звуков фуртвенглеровского оркестра, бесконечно сложно, но видимо целиком из любой своей точки. Каждый такт оказывается выражением единого высвободившегося из времени целого и в этом смысле равнозначен всему творению, но и сам по себе красив и певуч. Поразительная вовлечённость певцов в действие насыщает каждое слово осязаемой духовной мощью; кульминационные моменты (дуэт после напитка, например, или смерть Изольды) спеты так, как смертные вообще-то не поют — будто вместо человеческих голосов зазвучали какие-то движущие мирозданием скрытые силы. Герои гибнут, но побеждают; они уходят в вечную ночь, доказав своё тождество с этой всемирной ночью, свою равновеликость ей. Духовный масштаб этой записи столь велик, что, в сущности, выводит её далеко за пределы романтической, да и вообще оперы — куда-то ближе к баховским пассионам или Высокой мессе. Но и как трактовка «Тристана» эта запись задала не превзойдённый с тех пор эталон.

Я не думаю, что и впредь он будет превзойдён, но я твёрдо знаю, что он может быть дополнен, и не раз. Потому, например, что рядом с записью Фуртвенглера на полке стоит другая запись, в своём роде столь же безупречная — запись Карлоса Клайбера, 1980–1982 гг. Эти гениальные дирижёры на редкость несходны между собой. Так, репертуар Клайбера был несопоставимо меньше, чем у старшего коллеги; он дал на порядок меньше концертов и спектаклей и оставил нам в сотни раз меньше записей. Фуртвенглер всю жизнь дирижировал всеми вагнеровскими операми, Клайбер — совсем недолго и только одной. Клинический перфекционист, эту свою запись он делал два года — Фуртвенглер записал три акта оперы за три ночи. Оба «Тристана» точно следуют партитуре, но с какими же разными результатами! Клайберовский «Тристан» изумительно красив и тонко детализирован; игра оркестра — выше всяких похвал. Музыка звучит свежо, поэтично и как-то по-юношески открыто. Маэстро выбрал в Изольды никогда не певшую Вагнера Маргарет Прайс, лёгкое моцартовское сопрано (рецензенты писали потом о вагнеровском бельканто); в Тристаны — самого лирического из драматических теноров Рене Колло; оба поют красиво и страстно, они и счастливы и несчастливы неотразимо убедительно. Но их персонажи не могучие герои, почти равновеликие мирозданию; они больше похожи на Ромео и Джульетту, и их трагедия — идеальная романтическая трагедия. Я почти не сомневаюсь, что Клайбер сознательно строил свою интерпретацию (в том числе и) в разрез с великой записью Фуртвенглера: об этом говорит выбор того же певца на партию оруженосца Курвенала. Когда Фишер-Дискау пел у Фуртвенглера, ему не было тридцати и он только начинал восхождение. У Клайбера же он суперзвезда — поневоле подумаешь, что назначен он на небольшую партию «со смыслом».

Разговоры насчёт того, как на самом деле слышал свою музыку Вагнер, хороши своей недоказуемостью — тем более что в разные моменты он мог слышать её по-разному. Чем масштабнее сочинение, тем больший оно открывает простор для исполнителя. Опера, допускающая две такие безупречно убедительные и такие полярно разные интерпретации, — неимоверная громадина. Что мир и наблюдает уже полтора века.