Худые толстые разные

Москва, 05.03.2009
«Русский репортер» №8 (87)
Каков идеал красоты в наше время и в нашей стране? Наше исследование показывает, что и эксперты, и обычные люди выбирают естественный цвет волос, не слишком радикальную худобу, не слишком экзотические черты лица. Наше время, как бы устав от эпохи перемен и экспериментов, оглядывается назад в поисках нового консервативного идеала. Но некоторые из свершившихся перемен невозможно повернуть вспять. Женщина-идеал сегодня должна обладать почти мужской внутренней силой и властностью, даже если это «женщина-ребенок»

Для мужчин во все времена самая красивая женщина — любимая, близкая: жена, мать, дочь. А для женщины — она сама. Об этом свидетельствует опрос, проведенный нами сов­местно с Исследовательским центром портала Superjob.ru: самыми популярными ответами стали «моя жена» и «я сама».

Но красота — это еще и то, что задокументировано, как язык в словарях. Она меняется вслед за обществом и зависит от многих факторов: войн и революций, подъемов и спадов экономики, экспорта и импорта, влияния церкви, пропаганды и, наконец, от власти. Идеал нашего времени, похоже, только складывается, причем складывается с оглядкой назад.

Пропорции и функции

Древним грекам было легко: у них был канон Поликлета. Красота определялась отношением всех частей тела друг к другу. Так до сих пор учат рисовать в школе: в теле должно умещаться 8 голов, 10 лиц и т. д.

Из Античности идея пропорциональности перекочевала в Средневековье. И столкнулась с общественным сознанием. Попы пугают Страшным судом, на городской площади назидательно болтается висельник, а мимо проходит женщина с голой грудью в прозрачной рубашке-камизе.

В борьбе с «богопротивной природой человека» рождалось чувственное восприятие красоты. Все запрещено, но почему бы не порассуждать о том, какой должна быть женская грудь? «Прекрасны груди, слегка приподнятые и умеренно напряженные, немного сдавленные, но не придавленные слишком, скромно обтянутые и не болтающиеся распутно», — цитирует Умберто Эко средневекового проповедника Гуго де Фуйуа, у которого, как у любого его современника, в голове прекрасно уживалось и то, что женщина — сосуд греха, и прославление материнства.

Средневековые Лолиты, бледные и прозрачные, носили накладные животы, набитые соломой. Даже юная девственница, нежный цветок в пору краткого своего цветения (в 25 лет на женщине уже ставили крест), олицетворяла непорочное зачатие и Пречистую Деву.

Подняв на щит Поликлетов канон, свою формулу идеальной красоты, то бишь симметрии, изобрел и Леонардо да Винчи. Ренессанс вообще эпоха помешательства на канонах. «У женщины три вещи должны быть белыми: кожа, зубы и руки; три — красными: губы, щеки и ногти; три — черными: глаза, брови, ресницы». То есть если глаза голубые — уже уродина.

Леонардо завещал применять золотое сечение не только к изображению лица, но и к самому лицу. Расстояние от подбородка до носа равно расстоянию от бровей до линии роста волос, а также высоте уха: эти три интервала делят лицо на равные части. Расстояние между глазами должно быть равно длине глаза, а ноздри не должны выступать за вертикальные линии, проведенные из внутренних углов глаз. Рот не должен выходить за вертикальную линию, проведенную от внутреннего края радужной оболочки глаза.

Когда правила, сформулированные да Винчи, протестировали на голливудских звездах, то победила Мэг Райан, а в хвосте у нее плелись Киану Ривз и Грета Гарбо. Справедливо ли это?

Мода на толстых

Между тем, пока Леонардо пытался вычислить красоту математически, в мире произошли кардинальные изменения. «Телосложение должно быть большое, прочное, но при этом благородных форм, — пишет в “Рассуждениях о красоте женщин” Аньоло Фиренцуола. — Белый цвет кожи не прекрасен, ибо это значит, что она слишком бледна: кожа должна быть слегка красноватой от кровообращения… Плечи должны быть широкими… Самые красивые ноги — это длинные, стройные, внизу тонкие, с сильными снежно-белыми икрами. Предплечья должны быть белыми, мускулистыми…»

Себастьян Брант высказывается еще однозначнее: «Полные женщины заслуживают предпочтения хотя бы ради только их красоты и величия... Так, гораздо приятнее управлять высоким и красивым боевым конем, и последний доставляет всаднику гораздо больше удовольствия, чем маленькая кляча».

Другими словами, произошла эстетическая революция: худышек сменили пышные женщины. Теперь анемичным особам приходилось маскироваться: для них в ассортименте были накладные валики для бедер, накладные груди и икры. Женщина Возрождения — уже не бледная укротительница единорогов, а чувственная богиня плодородия. Но откуда такая перемена?

А все дело в том, что в XV веке сильно изменилась европейская кухня: в ней появилось много жиров и сахара, и женщины стали полнеть. В Венеции XVI века даже продавали специальные марципаны для увеличения веса. Аристократический идеал красоты (тонкий и бледный) неожиданно сменился крестьянским (пышка с крепкими руками и ногами, готовая рожать и работать), который продержался вплоть до XVII века.

И только белая кожа всегда оставалась в цене. В Средние века белое белье было дорогим, а белый цвет — символичным: считалось, что белизна лица говорит о чистоте душевной. Представление о загаре как о визитке простолюдина разрушит лишь Коко Шанель: в 1920-е быть загорелой для женщины будет означать быть «динамичной, спортивной, современной». А во второй половине ХХ века загар обрастет еще и сексуальными коннотациями.

Замогильный эротизм

Особенно сильно влияли на стандарты красоты войны и революции. Тектонические сдвиги в обществе полностью меняли костюм и прическу, а потом и сам женский типаж.

При этом с точки зрения антропологии женская красота изменений почти не претерпевала — аристократия варилась в собственном соку и генетически вырождалась, так что о новых типажах речи не было. Но менялись костюмы, эстетика моды — и рама преображала картинку.

Красавицы эпохи рококо осыпаны килограммами пудры. Старухи участвуют в любовной игре наравне с юными девушками. Красота лишается главного критерия — возраста: раз можно помолодеть с помощью косметики, пусть расплачивается обманутый кавалер.

Все изменила Великая французская революция: Марию Антуанетту казнили, а за аристократизм костюма теперь расплачивались головой. Да и пудрить лицо и воздвигнутые на голове вавилоны оказалось попросту нечем: с мукой начались перебои. Так что волосы стали носить распущенными и чаще расчесывать. А прогрессивные дамы вроде мадам Рекамье, запечатленной художником Давидом, делали прическу а-ля Тит и из напудренных жеманниц превращались во вполне современных девушек с чистыми лицами, без мушек и искусственной алебастровой белизны.

Романтизм и готика сделали красоту болезненной: в моду вошли кладбищенская бледность, замогильный эротизм, круги под глазами, кроваво-красный рот и томик Байрона в руке.

С другой стороны, буржуазия, в XIX веке вышедшая на авансцену, осознавала себя новой аристократией, и ей нужны были те же ритуалы, те же походы в оперу, кружки и салоны. В охоте за нуворишами дамы старались выглядеть как можно более соблазнительно. Снова усложнился силуэт, появилась дама-цветок, дама-драго­цен­ность с налетом порочности.

А вот идеал начала ХХ века — нежное детское личико, затейливая прическа, похожая на бутон, округленные дымчатыми тенями глаза. Затянутая в корсет декадентка задумчива, как на картинах Коро, или экстатична, как персонажи Данте Габриэля Россетти. У нее детский рот: нежный изгиб губ, никаких пухлых сосисок — их специально красят только внутри, не заползая на контур. Знаменитая обладательница бездонных глаз — танцовщица парижского Фоли-Бержер Клео де Мерод — носила волосы на пробор и всегда распущенными: говорили, любовник за измену отрезал ей ухо. А реальная Сара Бернар на плакатах Альфонса Мухи превращалась в утонченную рыжеволосую сильфиду.

— В истории моды, как правило, чередуются два типа красоты, — говорит культуролог и историк моды Ольга Вайнштейн. — Первый — готический идеал истонченной, одухотворенной, болезненной женщины, идеал, ориентированный на смерть и болезнь. Второй, напротив, ориентирован на эстетику благополучия: здоровый, цветущий, пышнотелый типаж. Первый присущ нестабильным эпохам экономических кризисов, войн, социальной напряженности. Второй сопутствует стабильным, благополучным эпохам. Если обращаться к ХХ веку, благополучный идеал был в моде в 20-е, а потом — в 50-е и 60-е годы, когда после Второй мировой войны наступил момент экономической и социальной стабильности.

Женщина с отбойным молотком

Если в Средние века стиль держался столетиями, а галантный век успел сочинить целый корпус текстов, воспевающих его идеал красоты, создать свою семиотическую систему и особую манеру живописи, то ХХ век даже не успевал осознать, что за очередную эстетику он выработал, — так быстро менялись вкусы. Зато появилось кино и стало фиксировать идеал в развитии.

— Дореволюционная Россия — это изломанная женщина, декадентствующая, тонкая и изящная, но при этом жесткая и сильная, что довольно точно отражает эпоху, — говорит режиссер Иван Дыховичный. — На тогдашних фотографиях — просветленные томные лица. После революции появились так называемые простые люди: поначалу ими были представительницы среднего класса — пока еще личности со своим внутренним миром. Но потом началась повальная уравниловка.

— Пришедшие к власти Ворошилов и Буденный предложили народу брутальный, грубый образ красоты, хотя сами женились на балеринах, — продолжает он. — Идеал соцреализма — круг­лое лицо, мелкие зубы, большие десны. Условно говоря, данный типаж можно назвать «женщиной с отбойным молотком». Советская красавица — это хищница, стерва, дама с характером, которой свойственна агрессия. Правда, после войны наступила некоторая «оттепель» — по­явились Нонна Мордюкова, Ия Саввина, Инна Гулая, Татьяна Самойлова. Затем — Маргарита Терехова, Инна Чурикова, Алла Демидова, Татьяна Друбич и другие. Но партия все равно навязывала прежний канон красоты: все эти актрисы появились только благодаря смелости и упорству наших режиссеров.

Идеологии нового государства нужны были другие лица — рабфаковки, ударницы. Русская эмиграция в Париже, Харбине, Берлине и Голливуде переносила прежний аристократический канон русской красоты на новую почву. Великие княжны и баронессы стали манекенщицами и актрисами, подарив западной культуре тот тип, который позже назвали гламурным: сочетание утонченности и надменности.

— Если говорить о кино, то самый яркий образ русской красавицы — Вера Холодная, но через запятую я бы поставил и Лидию Рындину. Анна Ахматова, в отличие от Марины Цветаевой, в 1910–20-е годы тоже была олицетворением гламура, но в 40-е она сильно располнела, — объясняет историк моды Александр Васильев. — А вот большевистская эпоха не выдвинула ни одного образа элегантной женщины. Надя Крупская была жуткой уродиной с базедовой болезнью и глазами навыкате — ее в большевицком подполье называли «рыбой». Александра Коллонтай тоже вовсе не была красавицей, хотя ее временами и хотят идеализировать.

Любовь Орлову я могу назвать женщиной захватывающей и элегантной, но все же она была калькой с голливудского гламура, и изюминки, свойственной только России, в ней не было. А вот эмигрировавшая от нас в Америку Ольга Бакланова, актриса Художественного театра, которая стала голливудской звездой, несла национальный колорит и носила жемчуга, меха — то, что не носила Орлова, поскольку образ советской женщины этих изысков не позволял.

Красота голода и красота сытости

В 20-е годы XX века появился новый тип красо­ты-эмансипе — женщина-мальчик. Женщины поступали в университеты и вставали к станкам, курили в общественных местах и ездили в трамваях. Начиналась эпоха скоростей, бега, динамики — и молодости. Нужно было быть худой, чтобы успевать из конторы на дансинги. А на бегу короткая стрижка удобнее.

С другой стороны, после Первой мировой войны началась великая битва за оставшихся мужчин. И женщины по закону эволюции создавали себе яркое оперение, чтобы сделаться заметнее.

— Но дальше, когда наступила Великая депрессия, произошло истончение этого идеала, — говорит Ольга Вайнштейн. — Спортивность сохранилась, но в моду вошла худоба. Посмотрите, как менялся образ Марлен Дитрих. На первых фотографиях у нее был еще более-менее благополучный вид, кругленькое лицо. Но дальше ее лицо теряет округлость, появляется знаменитый треугольник.

— Тогда ценились высокие скулы, а если у женщины не было скул, она рисовала коррекции, — подтверждает Александр Васильев. — А Марлен даже вырвала четыре коренных зуба, чтобы получить ямочки. Потом, в 70-е, когда в моду вернулось ретро, все снова стали делать коррекцию лица темными румянами и старались провалить рот, сделать его длинным.

В 30-е, когда экономическая ситуация стабилизировалась, мальчишеская резкость ушла из макияжа и одежды: снова вернулась спокойная, величественная красота богинь.

— В 30-е, по сравнению с 20-ми годами, женщины уже были откормленные, — считает Александр Васильев. — Мода — это питание. Наши манекенщицы — амбалки, они не влезут ни в одно платье из моей коллекции 30-х годов!

Однако к началу Второй мировой войны силуэт красавицы огрубел: всему виной грядущая милитаризация и Грета Гарбо.

— У нее и без того были широкие плечи, — говорит Васильев. — А тут она стала подкладывать плечики — и все женщины сказали: «Мы тоже хотим быть широкоплечими, мы тоже бойцы».

После войны оголодавшие женщины с военных заводов не могли мгновенно превратиться в красавиц с формами. И тогда Кристиан Диор придумал для послевоенной Европы обман — создал стиль, имитирующий цветущий вид. К его платьям, весящим подчас десятки килограммов, с широкими юбками и открытыми лифами, прилагались такие же, как в эпоху Возрождения, валики на бедра и накладная грудь.

Но постепенно женщины отъелись. В 50-е, с наступлением экономического бума и воцарением общества потребления, стало принято иметь дома два холодильника. Женственные красавицы вроде Софи Лорен и Джины Лоллобриджиды мерились бюстами в открытых лифах. А мадемуазель Шанель, попытавшаяся было предложить одежду для решительной женщины, которую она так успешно продавала в 20-е, потерпела поражение, проклиная Диора, вновь закабалившего женское тело. Идеалом красоты стала сексуальная ухоженная домашняя кошка, порой довольно крупных размеров: прической, макияжем и норковым палантином она была призвана демонстрировать состоятельность своего мужчины.

Брюнетки и блондинки

Все это благолепие смели 60-е с их верой, что красота — это свобода. Это время мир переживал как собственную молодость. Вокруг шли ядерные испытания, Карибский кризис — но человечество вырвалось в космос и зачитывалось фантастикой, промышленность подарила миру синтетику и противозачаточные таблетки, а в Сан-Франциско хиппи проводили Лето любви.

А молодость и прогресс ассоциируются с худобой. Явились новые Лолиты — Твигги и Джейн Биркин: яркие подведенные глаза, челки, инфантильно приоткрытые губы, а у Биркин еще и щель между передними зубами, на лицах легкая растерянность, словно родители почему-то забыли забрать девочек из детсада.

Тут важно, что происходит со ртом. В эпохи расцвета чувственности актуален «сексапил» — крупный пухлый рот.

— Подумайте об Анджелине Джоли, ее накачанных губах, — призывает Александр Васильев. — Как это отразилось на всех салонах красоты!

А в 60-е, когда женщина активно осваивает мужские социальные роли, рот уменьшается. У Лолит не может быть чувственного порочного рта: у них большие, широко открытые глаза. Но почему в моду входят блондинки?

— В эпохи экономических кризисов все стараются выглядеть более натурально, тогда бывает больше брюнеток, — убежден художник Андрей Бартенев. — Как только начинается расцвет, тут же все становятся блондинками. А вот блондинки на фоне экономического спада раздражают окружающий мир: он сосредоточен на своих проблемах, а тут блондинка идет! А еще многие женщины становятся блондинками для того, чтобы быстрее выйти замуж и родить ребенка: светлые волосы — это пропуск в мир семьи и роддома. Образ брюнетки-стервы, у которой в сумочке маленький пистолет, у нас непопулярен. Блондинка — это нечто понятное, с ней легче. А от брюнетки неизвестно, чего ждать. Вот если кризис усугубится и начнет приводить к военным конфликтам, то все обязательно станут брюнетками, будут цвета земли, чтобы их враг не заметил.

Красавицы за 80

Мир забеспокоился после того, как истощенные модели стали умирать прямо у подножия подиумов. Девушки перестают есть не потому, что им не хочется: они должны влезать в одежду. А стандартные модельные размеры (90-60-90) установились в 60-е, когда мода стала промышленной: на смену индпошиву пришли ширпотреб и конвейерные лекала.

На худых моделей шло меньше ткани. Оливье Профе, владелец мануфактурной компании в Лионе, рассказывал: «Представьте, что весь мир станет делать коллекции 42-го и 46-го размеров. Дизайнерам придется по-другому рассчитывать подиумные модели, пересматривать размерную сетку в бутиках. Естественно, на одежду пойдет больше ткани и фурнитуры. К тому же крупные женщины имеют разные по структуре бедра или плечи. Как же заставить платье, которое одинаково сидело на девушках чуть толще вешалки, так же одинаково сидеть на обычных женщинах? Трудно представить, какую революцию в коммерции вызовет изменение параметров тела».

Но изменение это не за горами: в наше время худоба уже не воспринимается как однозначный эквивалент молодости, а молодость — как эквивалент красоты.

— Лет пять назад снимали совсем юных девушек, — говорит модный фотограф Егор Заика. — А сейчас на сцену возвращаются модели, которые были на пике моды лет десять-пятнадцать назад. Сейчас им уже за тридцать. То есть людям интересна не юная красота, а женщина в расцвете сил. Мне кажется, это связано с достижениями медицины и индустрии красоты: сейчас и в 30, и в 40 лет можно выглядеть идеально. Это было гораздо сложнее лет пятнадцать тому назад, поэтому были популярны практически дети. Кто сейчас является лицами рек­ламных кампаний? Надя Ауэрманн, Синди Кроуфорд, Клаудиа Шиффер, которой 39 лет. Они востребованы и выглядят фантастически.

Об изменении отношения к возрасту говорят рекламы антивозрастных кремов: с них на нас смотрят красивые лица благополучных женщин за пятьдесят, пусть и с легкими морщинами. Еще 10 лет назад это было сложно представить.

— Как пример неблагополучной эпохи можно взять 90-е годы, — говорит Ольга Вайнштейн. — В моду опять вошла невероятная худоба, типаж Кейт Мосс, все эти концлагерные модели. Сейчас уже появляется много более полных моделей. Размываются строгие возрастные требования. Модельеры обращают внимание на пожилых женщин. Например, у датского дизайнера Каролины Кьелдтофт была коллекция, ориентированная на 80-летних женщин. Она называлась «86/77/96» — это модельные параметры восьмидесятилетней женщины.

Каролина пригласила девять старушек, которые дефилировали в ее черных платьях. Причем это были не классические маленькие черные платья, которые льстят фигуре, а, наоборот, платья, которые подчеркивали возрастные особенности тела. Но это тоже было красиво. Целью этого перформанса было бросить вызов устоявшемуся эталону красоты — худой загорелой блондинке. И это соответствует мировым тенденциям. В последнее время перед многими дефиле стали проводить контроль веса моделей, не допуская на подиум наиболее тощих девиц. Можно вспомнить и недавнюю рекламную кампанию Dove «За истинную красоту», в которой участвовали самые разные женщины — веснушчатые, пожилые, полные. Целью кампании было показать, что красота может быть разной. Но и готика тоже в моде. Типажи XXI века разнообразны. Это соответствует общей мультикультурной установке.

Красота — это сумма неких социальных запросов. В проведенном нами опросе из легендарных красавиц лидируют Клеопатра и Одри Хепберн — две брюнетки. Главная блондинка и секс-бомба ХХ века Мэрилин Монро им про­игрывает. Судя по всему, это реакция современного общества на кризис: нам стали больше нравиться женщины с естественным цветом волос, властные, расчетливые (Клеопатра) или хрупкие, но сильные, с мальчишескими фигурками (Одри Хепберн).

Женщина-вамп, женщина-ребенок, жен­щи­на-воин — на разных этапах общественного развития становится нужна то одна, то другая. С точки зрения общества красота — это формат. Маргарита Наваррская кажется нам носатой рыбой, Кэтрин Хепберн — старомодной старушкой, а дореволюционные русские барышни — бледной молью. Мы просто не различаем социальных оттенков их красоты.

Другое дело — красота художественная. Уж ее-то никаким каноном не измеришь, поэтому нам до сих пор дороги толстушки Кустодиева и худышки Россетти, фильмы с Софи Лорен и Джейн Биркин, боярыня Морозова и рабочий с колхозницей.

Новости партнеров

«Русский репортер»
№8 (87) 5 марта 2009
Выборы
Содержание:
Угроза перемен

От редакции

Фотография
От редактора
Вехи
Неделя
Среда обитания
Путешествие
Случаи
Реклама