Павловские охоты

Галина Щербо
7 апреля 2003, 00:00

Охотникам города Павлова ружья без надобности. Охотой здесь по старинке называют занятие для души, то, что делается с удовольствием, "в охотку". Но для здешних жителей охота больше, чем просто забава, для многих это смысл жизни

В Павлове все время идешь либо с горы, либо в гору. Троицкая, Спасская, Семенова... Вниз по склонам сбегают старинные деревянные улочки, дома лепятся по краю оврагов. Город стоит на семи холмах высокого берега Оки. "Как Рим", - уточнит местный житель, нимало не смущаясь дерзостью сравнения. Павлы (так они до сих пор именуют себя, ударение на последнем слоге) знают себе цену.

В старину Павлово называли еще "село Вулканово". На восемь тысяч жителей здесь было 323 кустарных мастерских: двести делали замки, сто - ножи, остальные - оружие, кожи, мыло. В каждом дворе - кузня. Болотистую жижу выжигали в глиняном горшке, получали железо, оно так и называлось - криничное.

Павловские кустари умели все: ковали ножи и отливали колокольчики с бубенцами, не уступающими по чистоте звука валдайским, в совершенстве владели чеканкой и гравировкой, делали гири и безмены (здесь же их и клеймили, в Павлове была своя поверочная палата), "ствольные" и "самопальные" мастера изготавливали ружья. Знали секрет булата. В селе Булатникове четыреста лет из булата всю домашнюю утварь делают - косыри, ухваты. А знаменитые павловские замки, от огромных амбарных до миниатюрных шкатулочных, коммерсанты продавали за "аглицкие".

Существует вполне убедительное объяснение того, почему эти места всегда притягивали людей талантливых и независимых по духу. Павлы практически не знали крепостного права и не занимались крестьянским трудом. Дальновидные владельцы этих мест - Черкасские, а позже Шереметевы - отпустили крестьян на оброк и поощряли развитие ремесел, получая с кустарей звонкой монетой куда больше, чем могли бы взять натуральным продуктом с землепашцев. Шереметеву, например, село Павлово давало в год 25 тысяч откупного. А при Екатерине павлы получили паспорта и могли ходить по России и за ее пределы, продавая свои изделия. Из этих походов они и принесли арабский "огненный бой" - ружья, булатные лепешки-вутцы и рецепт изготовления булата и дамасской стали.

Павловские мастера поставляли сорокаведерные дубовые бочки для астраханской селедки-залома. В половодье скатывали бочки с кручи, притапливали камнями или товаром, который не ржавел, и по быстрой воде спускались к Астрахани. А там, распродав товар, шли дальше, в Персию, на Кавказ, в Турцию, многие только года через два-три домой возвращались. И все, что где-то видели, запоминали, перенимали и даже сущую безделицу приспосабливали для дела.

А сегодня без лимонов с канарейками эти места уже представить невозможно. "Павловский лимон" - это не просто лимон, выросший в городе Павлове. Сажали их, наверное, и в других местах, но только здесь вывели особый сорт, признанный специалистами всего мира. В 30-е годы даже было промышленно-показательное цитрусовое хозяйство. Его давно уже нет, но лимоны и мандарины в Павлове по-прежнему разводят везде: в домах, в учреждениях, в магазинах стоят на подоконниках горшки со взрослыми деревцами или с черенками, накрытыми банками. И среди лимонов радостно выводят свою песню такие же желтенькие павловские канарейки.

Мастера, канарейки и бойцовые гуси прославили город на всю Россию.

Мужская забава: канарейки

Канарейки прижились в Павлове лет двести назад. Как только эти птички завелись в Европе, так павловские купцы, торговавшие там скобяным товаром, прихватили их с собой. За пару веков появилась даже особая разновидность канарейки - павловская. Здешние канарейки желтые, потому что их скрестили с российским щеглом для укрепления певческого таланта. От зеленых канарских сородичей павловские канарейки отличаются не только цветом, но и песней. У павловских птичек самый нежный из канареечных напевов - овсяночный, построенный на трелях, россыпях и отбоях овсянки. В старину он именовался рябовским, по имени создавшего такой напев купеческого приказчика Рябова, позже стал называться русским и, наконец, павловским.

Разведение канареек всегда считалось в Павлове серьезным, а потому исключительно мужским занятием. Канареечники, как и гусятники, составляют особую касту и привязанностей не меняют. Сергей Иванович Угаров, один из старейших канароводов, добросовестно вспоминает, кто в их округе держал канареек: "Мои ровесники птиц брали у Ивана Александровича Чиненкова, у него самые знатные кенары были. Я птиц завел в сорок втором году, Воскресенский Вадим в то же время у Чиненкова брал... Горшковы держали... Луковниковы братья - все шестеро... Богатырев".

Павловские мужики любили ходить друг к другу в гости "на кенарей": подолгу сидели, гоняли чаи, могли выпить рюмочку - так, компанию поддержать, интерес-то в другом - показать своих лучших солистов, блеснуть мастерством. Несмотря на строгий канон канареечного пения, у каждого охотника есть свой секрет, и потому ни один кенар не повторяется.

Главные учителя кенарей - дикие лесные птицы. Охотники нередко подолгу выслеживают их в лесу, слушают, чисто ли поет. А то получится кенар с браком - "трещотки, соловьи всякие", как говорит Угаров. "Чем же вам соловей-то не угодил, Сергей Иванович?!" - спрашиваю. "Не наш это напев, у соловья своя песня. Как на грех, соловьиную песню кенар перенимает быстро, потом его не переучишь", - бурчит он в ответ.

Птицу, "пойманную с голосом", приносят в наставники домашним канарейкам. От них кенары перенимают основные колена. У павловских солистов в главный овсяночный напев - "звень-звень-тень-тень-день-день" - вплетаются колена синички, кулика, юлы (так здесь называют лесного жаворонка) и даже стрижа - "зинь-зинь-зинь", хотя стрижиный запев больше ценится у московских канароводов. А особым шиком считается, если кенар выдает песни весенней синицы. Классический ход имеет 10-12 колен. Но каждый охотник добавляет в репертуар кенара что-то и от себя. К слову, в Москве обучение кенарей поставили на коммерческую основу, используя для этого специальную аппаратуру. Видимо, считая, что для птицы все равно чему подражать - живому голосу или фонограмме.

Павловские канареечники учат по старинке, для них интересен сам процесс. Клетки обычно ставят одна на другую - этажеркой, чтобы молодые кенары не видели друг друга и не отвлекались от ученья. Для обучения птиц придумывают множество разных уловок: специальные дудочки, колокольчики, бубенцы, бутылочный "оркестр"... У Угарова, к примеру, кенар "с колокольчиком" - выпевает "длинь-длинь-длинь". А бывают "с бубенцом" - "дин-дон". Одному Богу известно, как их различают знатоки. Но на соревнованиях, которые уже двадцать лет ежегодно проводятся в Павлове, и судьи, и зрители строго следят за тем, чтобы кенар чисто выдал каждое колено, да при этом в определенной последовательности, и лишнего не добавил. У канареечников абсолютный музыкальный слух, они улавливают более двухсот напевов овсянки.

Поют кенары до февраля, пока не появится потомство. У Сергея Ивановича в цокольном этаже дома две стены от пола до потолка уставлены клетками с канарейками. В начале февраля в гнездах уже сидели сердитые птенцы с хипповскими лимонными гребешками на лысых головенках. Когда птенцу исполняется месяц, начинается школа, и через полгода из невнятного "ворчуна" получается настоящий певец.

Дедуси и бойцовые гуси

Увиденный в павловском музее портрет счастливого мужика с гусем в объятьях вызывает поначалу легкомысленные ассоциации: "Вы знаете, Бендер, как я ловлю гуся?" Но быстро понимаешь, что шуточки на гусиные темы здесь неуместны. Гусиной охотой Павлово славится не одно столетие. А "мужик" на портрете, знаменитый гусятник Исаев, можно сказать, собирательный образ здешнего охотника.

Бойцовую породу разводили и в других местах, но на "круг" не выводили. Настоящие бойцы были только здесь, и в Павлово на гусиные бои всегда съезжалось множество разного народу. Когда-то бои проводились на деньги, и на гусей делали хорошие ставки. Старые гусятники еще помнят, как после войны по 600-700 рублей на хорошего бойца ставили. Но и сейчас, когда коммерческий интерес давно пропал (хозяева разве что на бутылочку поспорят) гусиные бои для павлов - главный праздник. Гуси бьются раз в году, ближе к весне, пока гусыня не села высиживать птенцов. Полгода гусятники готовятся к "кругу", потом полгода вспоминают, как чей гусь бился.

Как были в Павлове "канареечные" улицы, так были и "гусиные". На одной из таких прошла вся жизнь Михаила Федоровича Серова. Гусей здесь разводили почти в каждом дворе. Гусятниками были и отец Михаила Федоровича, и дед - больше двухсот лет род Серовых занимается гусями. Держали на дворе две-три партии своих (партией, или артелью, называют гусиную семью) и еще чужих - местные богатеи сами птицей не занимались, поручали гусятникам готовить бойцов. Здешний гусь тульской породы, он ближе всего стоит к диким гусям и потому сохранил инстинкт быть первым в стае. "Гусята подрастут, выпустят их на лужайку - все ребятишки сбегаются смотреть. Подросшие гуси сначала на своем дворе, потом на улице передерутся, каждый будет знать свое место, а главным станет кто-то один. А какие имена - Пресс, Бизон, Ермак, Король, Кулачок, Угрюмый. Бои были на два круга по двадцать пар в каждом", - вспоминает Михаил Федорович.

Он и живет в доме, купленном его отцом в 1917 году на "гусиные" деньги. Дело было так: выращивал Серов-старший бойцового гуся для одного павловского лесопромышленника. Тот гусь "домашнего" на дворе всегда бил, хоть и однолетки, их вместе у одного хозяина брали. А через год промышленник сказал, что будет выпускать на "круг" своего гуся только против серовского. Предложил поспорить на 40 золотых червонцев, так был уверен в победе. У отца Михаила Федоровича таких денег, конечно, не было, друзья-гусятники скинулись и внесли залог. Боец лесопромышленника держался против серовского семь минут. За 25 выигранных червонцев отец купил дом, а остальные деньги прогуляли всем миром.

Кроме бойцовых гусей Серов-старший держал много всякой птицы, за разведение пекинских уток даже получил в том же 1917 году почетную грамоту Всероссийского общества сельскохозяйственного птицеводства и малую золотую медаль. А у Михаила Федоровича гуси стали единственной страстью. Пробовал бойцовых петухов разводить - душа не лежит, уж больно кровожадны. Другое дело гуси, хотя тоже птица с характером. Был у Серова такой - не то что сородичам, даже хозяину проходу не давал, норовил долбануть клювом. Боец, одно слово, для этого и держали. Другого интереса у Михаила Федоровича нет: "А зачем заводить бойцового гуся, если не травить, - на мясо, что ли?" "Мясо" у Серова - почти ругательное слово. Он рассказывает, как ездил в Орловскую область гусей покупать: "Хозяин тринадцать партий держал. Подхожу я к воротам, а они стоят все по партиям и смотрят. Я с досады даже заходить не хотел! Если не дерутся у дома, значит, и на "кругу" биться не будут. С виду только бойцовые, а так - мясо".

И тут же неожиданно признается, что не всякого хорошего бойца возьмет: "Если гусь некрасивый - держать не буду! День травишь, год кормишь - вот и смотри на него. А если не нравится?" Серовские гуси всегда отличались своей статью: крепкая грудь, точеная шея, аккуратная голова, большие глаза обведены янтарной каемкой. Но многие охотники считают, что любой гусь, если он хорошо бьется, достоин уважения.

Гусей начинают стравливать на втором году жизни. Такой гусь называется "переходник", трехлетний - "третьяк", четырехлетний - "четверик". До пяти лет противников выбирают строго по возрасту и каждый год пускают на лучшего, а после пяти гусь считается в полной силе - его можно выпускать на тех, кто старше. Один из лучших гусей Серова, Пресс (так его прозвали за хватку), дожил до девятнадцати лет, шестнадцать из них бился и не знал поражений.

В середине марта, когда снег вдали от дорог еще крепок, охотники договорились провести очередные бои. У деревни Молявино заранее был вытоптан большой круг, и с утра к этому месту потянулись машины и санки с плетеными или деревянными коробами. В коробах, а у кого-то и просто в корзинках - гуси. Серые и кареглазые - тульской породы, павловские; голубоглазые и белоснежные - арзамасские, после войны они почти совсем исчезли, но сейчас есть охотники, которые возрождают эту породу. Хитрая хозяйка гуся Беккера поставила свою корзину прямо на дорожке, и потому вокруг нее всегда полно желающих запечатлеть себя в обнимку с гусем. Но вообще-то охотники недолюбливают праздных зрителей, для заводчиков "круг" - святое. Ищут старых знакомых, расспрашивают про здоровье гусей, ревниво интересуются, приехал ли кто "из-за реки" - у заволжских хозяев тоже знатные бойцы.

Тетка вполне мирного вида торгует у молодого богородского охотника Димы Попова будущих гусят от его Красавчика. Красавчик будет биться всего второй раз в жизни, но уже в прошлом году он победил, и знатоки обратили на него внимание. Дима, несмотря на свой возраст, толк в гусях знает - Поповы разводят бойцов больше ста лет.

Взволнованно гогочущий табор временами заглушает даже крики охотников и зрителей, окруживших очередную пару. Вдруг над "кругом" повисает свист и улюлюканье - чей-то гусь не захотел драться, позорно сбежал. Хозяин бесцеремонно тащит беднягу в короб. У гуся на "лице" - горькое недоумение. Мне ужасно хочется догнать его и утешить...

Молодые гусаки дерутся азартно, но бестолково. Чем старше птица, тем тоньше схватка. Тем, кто ждет жестокого зрелища, битвы не на жизнь, а на смерть, на гусиных боях делать нечего. Гуси бьются по строгим правилам: противника нужно схватить клювом за крыло и пригнуть к земле. Хватать друг друга за голову или лапы - страшный порок, за это сразу же снимают с соревнований. Некоторые щиплют соперника за спину - правилами это допускается, но гусятники считают такую черту характера изъяном.

Любимую гусыню называют "любушный гусь", "любушка". В партии может быть несколько гусынь, но любушка - одна. Гусь не отходит от нее ни на шаг, гуляет только с ней. "Без подруги гусь не станет биться, он даже не поймет, зачем его на 'круг' притащили, - объясняет Михаил Федорович гусиный характер. - У моего отца был гусь - так он отказался брать за крыло, когда его любимую гусыню украли. Нарочно хватал за спину да за хвост, а за крыло - ни в какую. Сколько ему потом гусынь ни предлагали - так и не стал драться". Когда гуси бьются, любушки рядом стоят, кричат, переживают, если чей гусь начинает сдаваться - гусыня бежит к зрителям, лопочет что-то по-своему. Ничьей у гусей бывает, только если хозяева так решат. Сами бойцы готовы сражаться до победного.

Гусаки от одних и тех же родителей могут биться хорошо, могут не биться вообще, а уникальные бойцы и вовсе рождаются раз в десять-пятнадцать лет. Ни один из детей знаменитого Пресса, кстати, не стал бойцовым гусем - его любушка была птицей спокойной, не воинственной. Михаил Федорович убежден, что бойцовые качества гусят зависят от матери, а не отца. Гусыни и сами, бывает, отлично бьются. "Видел я, как две гусыни бились - чисто, в крыло. Вот от таких хорошее потомство будет".

А в Павлове гусиная охота постепенно уходит в прошлое. Молодым не то чтобы неинтересно. "Ну где он гусей держать будет - на балконе, что ли? - говорит о своем сыне Михаил Федорович. - Гусь не курица, птица вольная, ему свобода нужна. Раньше-то они за шесть-семь километров от дома уходили - и ничего, никто не обижал. А если в загоне гуся держать - он бойцовые качества потеряет".

У самого Серова несколько лет назад тоже был гусь под стать Прессу. Отдал его одному москвичу в обмен на трех гусей. Не от жадности вовсе: "Такого гуся у нас в Павлове не с кем травить, нет у него соперников. Он же одну-две минуты бьется - и все. Неинтересно. Этот гусь для денежной игры. А Москва - город такой... коммерческий. Пусть он там хоть деньги зарабатывает".

"Валерий Сафронов. Хозяин"

Павловских жителей хорошим ножом удивить трудно - их тут почти в каждом дворе делают, ремесло это из поколения в поколение переходит. Но Сафронов - первый мастер по ножам. И потому самый знаменитый. Сначала, как многие, делал ножи подпольно, для себя, для друзей-охотников. Стоило заикнуться милицейскому начальству о лицензии, как ему тут же тюрьмой грозили. Помог получить лицензию и официально открыть мастерскую тогдашний нижегородский губернатор Борис Немцов. Что ж, бывает, повезло человеку. Но с тех пор прошло десять лет, вслед за Сафроновым еще несколько частных мастерских открылись, а лицензированное оружие по-прежнему выпускает в Павлове только он.

Освоил более тысячи моделей ножей - от охотничьих до десантных и спецназовских ( в том числе и ПШ, то есть "последний шанс" - плоский нож, который загоняется в подошву ботинка, но не мешает при этом ходить), делает коллекционные мечи и кинжалы. В магазинах его клинки не продаются. Сафронов делает ножи на заказ или продает в своей мастерской, где к каждому изделию прилагается паспорт-памятка с описанием ножа, номером, датой продажи, с печатью и подписью мастера. Все очень серьезно и основательно. Только аппликация "шеф" на рабочем халате Сафронова и сердечко чуть пониже спины намекают на то, что он еще не монумент.

Когда Валерий Васильевич рассказывает свою биографию, кажется, что он тебя просто дурачит. Бывает, конечно, у людей бурная молодость, но чтобы с такими поворотами... В детстве помогал отцу - столяру-краснодеревщику. Из школы вышел токарем-универсалом третьего разряда. После пединститута преподавал физкультуру в школе и в техникуме. Был тренером по пулевой стрельбе, директором стрелковой школы. Подрабатывал натурщиком в художественных мастерских. Командовал рыбоохраной. Испытывал рулевые системы самолетов-перехватчиков на местном авиакосмическом заводе "Гидроагрегат". Всерьез занимался краеведением и двадцать лет водил экскурсии по Павлову. Коллекционирует ружья редких систем.

Все от широты натуры. А самолюбивый характер не позволял хоть где-то быть хуже других. Когда работал тренером, его команда стрелков всегда занимала первые места в области. Начал работать с металлом - весь процесс обработки изучил досконально, не стеснялся, чего-то не зная, идти в ученики к профессионалам. Ему, учителю физкультуры в автомеханическом техникуме, наробразовские чиновники не разрешили пройти там же курс обработки металла: "У вас высшее образование, не положено". Тогда сдал экзамены на общих основаниях. Директор техникума узнал об этом, только когда приказ о зачислении вывесили. На заводе "Гидроагрегат" полгода учеником ходил, хотя пришел с токарной специальностью. Вспоминает об этом как о лучшей школе в своей жизни: "Там я полюбил тонкую работу. У нас мастера были - при обработке детали микронную разницу в толщине пальцами 'ловили' не хуже любого инструмента! И такие технологии закаливания стали ни на одном предприятии больше не применялись. Работали-то на космос. Делали всю гидравлику для рулевых систем самолетов и космических кораблей. Наши рулевые тяги на станции 'Мир' больше десяти лет служили. Такую сталь закаливают в вакууме, охлаждают аргоном и жидким азотом. Точится она очень тяжело, но заточку долго держит".

Когда Сафронов открыл свою мастерскую, ему прислали на помощь одного американца из Корпуса мира - чтобы поучил, как бизнес организовать. "Показал он мне образец бизнес-плана для получения кредита в банке: двести тридцать восемь пунктов - е-мое! - вспоминает Сафронов. - Ну пожил он у нас в Павлове, на рыбалку я его возил. Один только совет толковый дал, и я ему за это благодарен: никогда не делай дешевых вещей".

Тут и пригодились космические технологии. Свои лучшие ножи Сафронов делает из стали твердостью 58-62 единицы по методу Роквелла. Специалисты из нижегородского Технического университета пояснили мне, что это одни из самых высоких показателей твердости, которых удается достичь при современных методах термообработки. Таким клинком можно рубить железо, и он после этого продолжает резать, как бритва, что всегда охотно демонстрирует Сафронов. Стальные неликвиды он покупает на заводе или делает заказ на закаливание клинков (а еще несколько лет назад и супернержавейку, и титан, и цветные металлы можно было взять на свалке. Там же Сафронов подобрал и многие станки для обработки металла). А клинки из булата и дамасской стали кует сам, этому павлов учить не надо. На рукоятки идут лосиные рога, яблоня, орех, береста. Мореный дуб поднимают. Из Африки получают красное дерево, из Бразилии - бальсу. И страсть как любит Сафронов украсить свои ножи затейливой гравировкой и написать: "Павлово-на-Оке - город мастеров". Это тоже от душевной щедрости, хотя, на мой дилетантский взгляд, все эти художества ни к чему, а лучшее украшение для серьезного клинка - строгое клеймо мастера.

В мастерской у Сафронова много народу: подмастерья, практиканты из училища, девчонки-граверы - все приставлены к делу. И только одну операцию мастер не поручает никому - заточку лезвия. "Чувствовать микрон - вот что главное, - поучает Сафронов, - а у молодых нет этого". Американцы, говорит, считают хорошим такой нож, которым можно освежевать лося без заточки. Сафроновским ножом можно разделать двух-трех лосей.

Сафронов доволен жизнью. Обрел наконец душевное равновесие. Объясняет, что дело не в ножах, а в том, что он сейчас ни от кого не зависит и может сделать все, что захочет. На визитке у него написано: "ООО 'Максим'. Сафронов Валерий Васильевич. Хозяин".

Чем бы павлы ни занимались, они привыкли надеяться только на себя. Таков уж удел кустаря-одиночки. И как бы плохо ни жили, всегда находили выход. А это уже характер, который ковался веками. Валерий Сафронов вспоминает, что, когда в перестройку в Павлове встали заводы, никто не пропал: местные жители наделали лопат из титана, грабель из космоалюминия (благо, на свалке этого добра тогда хватало) и пошли сажать огороды.

Павлово-на-Оке, Нижегородская область