Об акустике Большого театра

Александр Привалов
17 сентября 2012, 00:00

Придя в этот понедельник на миланского «Дон Жуана», я оказался в Большом театре впервые после реконструкции. О том, как приятно входить в посвежевший, но всё тот же, знакомый с детства зал, писано много — опустим. Гаснет свет, начинается увертюра, а с ней и изумление. Поначалу я было стал грешить на дирижёра: что ж он там крутит своей палочкой, что оркестр выдаёт такую невнятицу? Но вскоре стало понятно, что не с дирижёром беда. Оркестр просто плохо слышно — будто звук на выходе из ямы пропускают через мясорубку. С певцами дело пошло ещё веселее. Как только дирижёр выпускал оркестр за mezzo piano, половину солистов просто переставало быть слышно, если за mezzo forte — хоть как-то слышны оставались всего двое. Совсем цирковой трюк нам показали в финале первого акта. Волею постановщика Донна Анна, Донна Эльвира и Дон Оттавио на какое-то время оказываются в зале — у первого ряда партера. Поют — слышно, как у певиц накрашенные ресницы шуршат. Потом, получив приглашение на бал, они поднимаются вверх и поют уже с авансцены, стоя на пять метров дальше. Всего на пять метров — и будто сквозь слой мокрой ваты. Почти до последнего противостоял этой чуме, кажется, только великолепный Дон Жуан — Петер Маттеи: отчётливо слышны были даже sotto voce его полётного баритона; но совладали и с ним. К оркестровому forte прибавилось некоторое движение декораций — и предсмертного крика Дон Жуана в зале Большого театра никто не услышал. Не внятно не услышал, а не услышал совсем.

Не верите? Я и сам себе не поверил — и кинулся расспрашивать людей. Из примерно десятка знакомых, побывавших на «Дон Жуане», лишь двое не сказали, что слышно было плохо. Умилил отчёт из ложи, смежной с директорской: сидя человек слышал певцов и не слышал оркестра; стоя — наоборот. Нет, мне не померещилось: звук был действительно плох — и это удивительно. Коридоры, лестницы и гостиные — скользкие, неуютные и неотвязно напоминающие хаммам в пятизвёздном турецком отеле — не удивили: чему тут дивиться? Типичный лужковский новодел. Состояние же акустики поразило по двум причинам. Во-первых, удар был неожиданный: нас никто не предупредил. Вся наличная музыкальная журналистика отписалась и о гала-концерте открытия Большого, и о премьере «Руслана», но обильные речи гендиректора театра Иксанова о волшебном возрождении былой акустики ни в единой заметке оспорены не были. Во-вторых, акустикой занималась фирма Müller-BBM, на счету которой десятки громких проектов. Она недавно делала, например, два из трёх основных залов Зальцбурга, в том числе сложнейший зал Felsenreitschule — и там всё прекрасно слышно. Как эти два бесспорных факта сочетаются с полным залом ваты, данным нам на «Дон Жуане» в ощущении? Я попробовал разобраться: сам поговорил с кем мог, знакомых попросил о том же — и вот что пока выяснилось.

От видного сотрудника БТ донесли мне простое утешение: не в акустике театра проблема. Это миланский «Дон Жуан» акустически невыгодно решён для такой большой сцены: много пустого пространства, звуку не от чего отражаться. Может, и так, только это заведомо не вся правда. Я посмотрел, что в меломанских блогах и форумах говорилось после концерта открытия, — по части неважной, а то и дурной акустики зала там почти консенсус. А ведь тут на неподходящую постановку не спишешь: концерт-то Дмитрий Феликсович ставили-с. Самолично-с. Почему же публичные тексты столь же консенсусно промолчали? Да, у каждого театра — тем паче у всесторонне большого — есть «свои» критики. Если умеешь воспеть как шедевр всякую прореху на человечестве, сделанную Черняковым из очередной классической оперы, так и дурной акустики сможешь не заметить — это понятно. Но не все же критики Большому свои — остальные-то почему молчат? Одна осведомлённая дама сказала мне: «Ну вы же понимаете: если кто напишет такое, в Большом театре ему уже не бывать». Не понимаю, говорю; что ли в кассе ему тогда билета не продадут? Ответа на эту глупость я уже не получил — и правильно. Сам должен понимать: право публики на информацию и свобода слова — да-да, конечно-конечно; но и приглашения на репетиции, пресс-показы и премьеры — тоже прекрасная вещь. Кстати, вы не знаете, почему же всё-таки нет у нас влиятельной критики?

С немцами загадка посложнее: всё-таки фирма очень известная — и согласилась с таким результатом своей работы. По слухам, в какой-то момент немцы даже и пытались отрясти прах, но им втолковали, что выгоднее всё-таки закончить проект, а для этого работу надо резко ускорить: сильно упростить — и несколько удешевить. Впрочем, слухи каждый может придумать и сам, а вот, похоже, чистая, но страстно утаиваемая правда: система, спроектированная для Большого фирмой Müller-BBM, введена в действие от силы наполовину. Многое множество заглушек, пазух или как там всё это хозяйство называется, то ли недомонтировано, то ли недонастроено — во всяком случае, не работает пока. Если дело только в этом, так беда поправима. Доделают. Тем более что акустика свежеперестроенного зала и всегда «дозревает»: всё должно окончательно просохнуть, притереться, пропитаться звуком. Вон, Новая сцена — уж на что была дрянная поначалу акустика, а теперь, говорят, и она получше стала (или притерпелись все — уже не разберёшь).

К сожалению, такой оптимистичный взгляд на будущее БТ очень не бесспорен. Для немцев доделка проекта, по которому уже год как получены официальные поздравления с блестящим успехом, — заведомо не приоритетная задача. К тому же и технический персонал театра, как мне намекнули, не очень готов к использованию резко разрастающегося инструментария и никак не рвётся чрезмерно расширять свой кругозор. Поэтому повседневное давление на изготовителя: заканчивай скорее, заканчивай! — имеет, вежливо говоря, тенденцию к затуханию. Была бы проблема под жёстким общественным контролем — да, вероятно, доделали бы. Ну а если публике безостановочно клянутся, что уже всё в порядке, очень могут и не доделать.

А жаль. Всё-таки не очередной торгово-развлекательный комплекс обнаружил явные дефекты. Всё-таки Большой театр — это настоящее национальное достояние. Или был таковым.