Сделка Вашингтона и Тегерана предусматривает создание частного инвестфонда на $300 млрд, сообщили 17 июня Reuters и Bloomberg со ссылкой на источники среди переговорщиков. Дональд Трамп поспешил выступить с «опровержением», которое не опровергает утечку, а подчеркивает: США не собираются направлять Ирану государственные средства. Предлагая восстанавливать Иран на международные частные инвестиции, США не просто избегают репараций, а надеются трансформировать своего противника из «государства-изгоя» в открытый западным инвестициям экономический перекресток.
Николай Сухов
Ведущий научный сотрудник группы изучения региональных отношений Центра ближневосточных исследований Института мировой экономики и международных отношений им. Е. М. Примакова РАН
РРечь идет о предложении Вашингтона Тегерану сменить модель отношений с Западом. Американская сторона решает сразу несколько задач: не признает юридическую ответственность, не тратит бюджетные деньги, вовлекает в процесс частный капитал и привязывает Иран к международным экономическим связям. Ключевое здесь, что если репарации — это признание ответственности за прошлое, то инвестиционный фонд — это ставка на будущее.
Для Тегерана это тоже может быть выгоднее, чем репарации. Если Иран получил бы даже $400 млрд компенсаций, на которых настаивал, эти деньги рано или поздно были бы потрачены. Но когда в страну приходят инвестиции, технологии, подрядчики, банки, страховые компании и долгосрочные проекты, то возникает экономический рост, отдача от которого может многократно превысить первоначальные вложения. Поэтому я бы сказал, что Вашингтон не столько обходит вопрос репараций, сколько предлагает Ирану другую форму компенсации — через интеграцию в мировую экономику.
Сам Трамп, которого публикации в американских СМИ по этой теме застали на полях саммита G7 во Франции, поспешил выступить с «опровержением». «Мы не инвестируем, и у нас нет фонда, — заявил он журналистам, — вы можете инвестировать, если хотите. Я же не буду запрещать это делать. Но мы, США, инвестировать не будем, даже 10 центов».
Что из этого «опровержения» следует? На мой взгляд, Трамп лишь в очередной раз подтвердил: США не планируют направлять в Иран государственные средства. Вероятно, речь о том, что они разрешат инвестировать тем, кто этого хочет. Будет ли в итоге создан фонд или нет — прогнозировать не возьмусь, однако сами по себе инвестиции в Иран и работу на его рынке Вашингтон, надо думать, иностранным компаниям, включая американские, планирует позволить.
Главное, что вызывает сомнения, — сама цифра в $300 млрд. И утверждение, что более половины уже обеспечено обязательствами инвесторов. Для частного капитала это колоссальная сумма, сопоставимая с крупнейшими государственными инвестиционными программами региона. Я бы осторожно отделял политическую декларацию от реально подписанных инвестиционных обязательств.
Справедливо ли сравнение с другим громким проектом трамповской администрации — фондом восстановления Палестины? Который не заработал, а так и остался на бумаге. Скорее нет. Палестинский проект столкнулся с фундаментальной проблемой: инвестор не понимал, во что именно инвестировать. В Палестине отсутствует полноценный суверенный контроль над территорией, сохраняются вопросы безопасности, собственности, границ и политического будущего.
В Иране же ситуация совершенно другая. Это государство с населением около 90 млн человек, развитой промышленностью, квалифицированными кадрами, мощной энергетической базой, развитым внутренним рынком. Инвестор понимает, где находится объект инвестиций и откуда будет получаться прибыль.
Ключевой вопрос — санкционный режим. Если санкции будут сняты или существенно ослаблены, желающих инвестировать окажется очень много. Иран — один из самых недоинвестированных крупных рынков мира. На протяжении десятилетий огромные ресурсы фактически были заблокированы санкциями. Особенно интересны газовая отрасль, нефтедобыча, нефтехимия, электроэнергетика, транспорт, порты, железные дороги, цифровая экономика, добыча полезных ископаемых.
Но есть еще один фактор. Иран — это не только нефть и газ. Это перекресток между Персидским заливом, Кавказом, Центральной Азией, Индией, Россией и Турцией. В случае нормализации отношений Иран может превратиться в один из важнейших логистических узлов Евразии. Поэтому инвестиции интересны не только самому Ирану, они интересны также странам Залива, Индии, Китаю, Турции и Европе.
План хорош на бумаге. Но что делать с тем, что конфликт между США и Ираном далеко не исчерпан? В этом и заключается главная интрига. Я бы даже сказал, что фонд создается именно потому, что конфликт не исчерпан.
Существует известная логика международной политики: безопасность может обеспечиваться не только военным балансом, но и экономической взаимозависимостью. Если в Иране появятся десятки миллиардов долларов инвестиций из Саудовской Аравии, ОАЭ, Катара, Индии, Японии, Южной Кореи и, возможно, американских компаний, то слишком большое количество игроков окажется заинтересовано в сохранении стабильности. И тогда фонд может рассматриваться как экономический механизм удержания мира.
Однако есть и обратная сторона. Для значительной части иранского истеблишмента, прежде всего для структур, связанных с Корпусом стражей исламской революции, такая трансформация несет риски. Открытие страны означает усиление частного бизнеса, рост международных контактов, появление новых экономических центров влияния, постепенное ослабление изоляционной модели управления. Поэтому главным препятствием могут стать не сохраняющиеся разногласия с США и не страхи инвесторов, а борьба внутри самого Ирана вокруг вопроса о том, насколько далеко можно заходить в нормализации отношений с внешним миром.
Именно в этом ключевой сюжет истории: на самом деле речь идет не о фонде на $300 млрд, а о попытке превратить Иран из подсанкционного изгоя в государство экономического транзита и инвестиций. Если этот процесс действительно начнется, его последствия для всего Ближнего Востока окажутся гораздо значительнее, чем размер самого фонда.
