Поэт одновременно и врач, и пациент

Культура
Москва, 16.04.2001
«Эксперт Северо-Запад» №7 (36)
Сергей Стратановский: "Поэзия исходит из внутреннего человека и обращается к внутреннему человеку"

Творчество Сергея Стратановского - пожалуй, наиболее интересное и значительное явление в современной русской поэзии. В декабре 2000 года одно из самых престижных интеллектуальных издательств выпустило его новую книгу "Тьма дневная" (М. : Новое литературное обозрение), ставшую событием в литературной жизни. Это трагическая панорама России 90-х годов. Поэтике Стратановского родственны интонации и мифы русского фольклора, с другой же стороны средствами иной эстетики его стихи ставят все те же "последние" вопросы человеческого бытия.

Поэт родился в Ленинграде в 1944 году. Почти всю жизнь служит библиографом в Публичной библиотеке. С начала 1970-х годов - один из лидеров так называемой "второй литературной действительности", объединявшей авторов, которые противостояли советскому официозу. Много издавался в самиздате и эмигрантских издательствах.

В России поэзия Стратановского публикуется только начиная с эпохи перестройки. В 1993 году вышла книга "Стихи" (СПб. : Новая литература). Лауреат Царскосельской премии и премии Иосифа Бродского. Участник многочисленных российских и международных поэтических фестивалей. Стихи Стратановского переведены на многие европейские языки.

- Говорят, что эпоха логоцентризма закончилась, и поэт как художник слова перестал быть центральной фигурой, перестал привлекать к себе внимание.

- В общем-то да. Первая половина века была временем поэтов "большого стиля" (Рильке, Мандельштам, Элиот). Мое ощущение заключается в том, что поэт не должен на себя брать функции жреца или пророка, тем не менее, определенная социальная функция у него есть: дать возможность человеку найти в себе внутреннего человека. Функция близкая к психотерапевту, даже лучше сказать логотерапевту. Вспомните учение австрийца Виктора Франкла: отталкиваясь от классического фрейдизма, он считал, что человека может вылечить лишь поиск смысла собственного существования. Так вот, поэт и есть такой логотерапевт: поэзия помогает, повторяю, формированию внутри человека внутреннего человека. Жрец и пророк стоят выше, а поэт стоит рядом; он скорее собеседник.

- Он врач или пациент?

- И врач, и пациент. Своим творчеством он исцеляет и себя, и другого. Это взаимный процесс: поэзия исходит из внутреннего человека и обращается к внутреннему человеку.

- С самых первых ваших стихов чувствуется, что они нанизаны на мощный фольклорный каркас.

- Учась на филологическом факультете, я оказался в семинаре Проппа, ездил в фольклорные экспедиции на Север. Я и сейчас не пропускаю литературы по этой тематике, через фольклор - и интерес к финно-угорскому субстрату русской культуры. Я убежден: подлинное изучение русского фольклора невозможно без изучения языков и фольклора восточных финно-угорских народов: коми, удмуртов, марийцев, мордвы. У меня есть, например, идея о том, что Баба-яга - финское лесное божество. Посмотрите, в коми фольклоре имеется персонаж Яг-морт (лесной человек), потом есть город Весьегонск, где, кстати, мой прадед был священником... Это от "весь ягонская", весь лесная.

- Фольклор вообще связан с архетипами. Покойный Виктор Кривулин писал в послесловии к вашей второй книге, что вы актуализируете архетипы, которые вскрывают проблемы русской трагедии.

- Я поэт не мифологический, и миф меня интересует не как миф, а как образ неких экзистенциальных сущностей. Меня всегда занимала фигура героя. Ситуация войны равно открывается и подвигу, и преступлению. Герой, Ахилл какой-нибудь, - человек, живущий войной, живущий деструктивным началом, и это сближает его с преступником, который тоже живет деструктивным началом, но на бытовом уровне. Герой - это социально приемлемый преступник.

- Вы первый из петербуржцев лауреат премии Бродского. В чем вам видится отличие поколения Бродского, Кушнера и Сосноры от вашего поколения?

- Это была какая-то таинственная элита, доступа к которой мы не имели. Им не было интересно, что происходило рядом. Каждый пробивался в одиночку и готов был умереть в одиночку. Для них одиночество было и позицией и поэтикой. Бродскому, наверное, и нужно было уехать.

У нас же возникло чувство культурного движения. Мы как-то интуитивно ощутили, что можно быть здесь.

Если же говорить о Бродском и Кривулине, то Кривулин мне ближе не потому, что мы были друзьями, и не потому, что он мой сверстник, а потому, что он открыт миру. Читая Бродского, я ловлю себя на мысли, что всс это мне не так уж и интересно. Эта его холодная отторженность от мира, брезгливая гримаса, принципиальный эгоцентризм. Может быть в силу того, что я, в отличие от Бродского и Сосноры, вырос в традиционно интеллигентной семье (мой отец - известный переводчик древнегреческой прозы, а мать филолог-романист), мне всегда было близко чувство демократического протеста против элитарности. Кривулин же - поэт очень открытый миру, хотя при всей внешней понятности его стихи трудны. Вот, например, стихотворение про отца Алипия: с советским человеком, офицером, а в прошлом студентом живописной студии, происходит духовный переворот, он принимает монашество и становится ведущим иконописцем, но это переворот как бы не до конца, и Алипий остается всс тем же советским офицером, только на другом, "духовном" фронте.

У Кушнера, кстати, нет элитарного сознания, наоборот, у него отчетливая и весьма достойная позиция обывателя в хорошем смысле: частная жизнь - самое главное. В условиях советской действительности это было вызовом.

- Вас интересует, так сказать, "натура", в том числе и духовный мир того, кого советская идеология называла "человеком труда".

- Да, и в стихотворении о Шарикове и Преображенском я выступаю принципиально на стороне Шарикова:

Эх, профессор, лепила хренов,
естества пытала
Что ж ты наделал, лепила?
Что ты со мной-то сделал?
Преобразил? Переделал?
Нож чудодейный вонзил?
А ведь я-то надеялся
Отсобачиться начисто -
стать человеком вполне
Пусть кошколовом,
но все же не уголовником
И не убийцей научным,
живопыталой, как ты
Что же теперь? Псом покорным
Я лежу на ковре,
у гардины, в тоскливом тепле
Сдох во мне человек,
и течет век посмертный
Век беспросветный, собачий

















- В последнее десятилетие достаточно отчетливым было разделение поэзии на петербургскую и московскую.

- Московская поэзия замечательна прежде всего своим разнообразием, тем, что там сосуществуют принципиально разные явления. Москва интересна и значительна даже в своих завихрениях, как Авалиани; это не то, что питерский авангард, покрытый музейным налетом. Они действительно показали, как можно писать по-другому: Пригов, Рубинштейн - ощущение шока. Влияние Пригова на меня было огромным, ну и, конечно группа, "Московское время": Гандлевский, Кенжеев.

- Хорошо, но ведь и наш авангард не весь с музейным налетом.

- Не хочу быть злословным, но как говорил Прокофьев о Дунаевском : "У нас с ним разные профессии". Есть, скажем, цирк, и там есть свои мастера, но я люблю высокую трагедию, вообще драму.

Кстати о цирке. Только что вышла книга "Время Ч", посвященная чеченской войне. На мой взгляд - это абсолютный провал всего этого направления: целый народ поставлен на грань геноцида, на грань выживания (Я не буду сейчас говорить, кто прав, кто виноват в этой войне), а тут на сцену выходит клоун и говорит: "И не введи нас во Ингушетию", как Ахметьев. Да надо сказать, что и поэтика Пригова тут не сработала: ведь дело не в штампах советской пропаганды. Я определяю это как совместный провал московской, петербургской и киевской тусовок, провал прежде всего гражданский, свидетельство того, что настоящее гражданское общество еще не сформировано, у поэтов, в частности, нет гражданской позиции. Приходится вспомнить Некрасова: "Поэтом можешь ты не быть..."

Я пытаюсь избежать прямой публицистики, но тема чеченской войны стала одной из самых волнующих для меня. У меня сформировался целый чеченский цикл. Это прежде всего - антивоенные стихи. Я вам больше скажу (обычно поэты не говорят о своих творческих планах): я пишу сейчас драматический отрывок на тему чеченского эпоса о Пхармате. Это чеченский вариант Прометея, он похитил огонь у бога Селы и прикован за это к скале. Я хочу этим показать: у чеченцев, уничтожаемого народа, была мифологическая традиция, родственная древним грекам. Я хочу осуществить что-то вроде того, что предпринял Брюсов. Ведь когда в 1915 году случился геноцид армян, он начал переводить армянскую поэзию, чтобы показать: у этого народа, помимо всего, богатая культура.

- В вашей первой книге есть стихотворение, написанное во время ливанской войны 1982 года, где описываются ханаанские боги, которые ходят по ночам вокруг еврейских поселений.

- Есть австралийское поверье, объясняющее, почему нельзя завоевывать чужие земли: даже если вы уничтожите живых, с вами будут воевать духи умерших. Завоевание евреями Ханаана привело к истреблению ханаанеян, хотя, возможно, и неполному. А затем возникают все эти культы астарт и ваалов, которые осуждает Библия. С моей же точки зрения эти культы породила подспудная работа совести: поклоняясь им, евреи искупали грех геноцида.

- Последний вопрос о последних стихах. Такое ощущение, что всс стало страшнее. Получается, что когда ушло зло внешнее, зло истинное открылось в своей полной красе.

- Я специально этого не добивался. Действительно, социальное давление ослабло, но то, что оно существовало, давало и некий положительный психологический эффект: было на кого свалить. Теперь свалить не на кого. ГБ исчезло, осталось звездное небо, и под ним остался человек со своими проблемами.

Санкт-Петербург

У партнеров

    Реклама