Иль он не гений?

В "Школе драматического искусства" сыграли "Моцарта и Сальери". Анатолий Васильев довел до ума текст Пушкина, а композитор Владимир Мартынов написал музыку за Моцарта

"Моцарт и Сальери" не совсем премьера. Анатолий Васильев поставил "маленькую трагедию" два года назад. Но сначала умер исполнитель роли Сальери. Потом "Школа драматического искусства" переехала в новое здание на Сретенке. Приспособив спектакль к новой сцене и к новому Сальери - Александру Яцко, Васильев позиционирует его как первую премьеру в здании на Сретенке. "Моцарт и Сальери" не совсем спектакль. Две трети сценического времени отданы под хоровое пение и игру на музыкальных инструментах. "Моцарт и Сальери" не совсем про Моцарта. Музыка, обильно звучащая в спектакле, истекающая из всех пор театрального действа, принадлежит композитору Владимиру Мартынову. Но Анатолий Васильев наше все, значит, ему все позволено.

Высокое искусство

"Моцарт и Сальери" у Васильева состоит из двух частей. Первая заканчивается, когда Моцарт (Игорь Яцко) подносит к губам кубок с ядом. Резко падает черный занавес, хлеща по глазам вздрогнувшего зрителя, а когда он поднимается, мы оказываемся в мире ином. Там на лестнице Иакова сидят ангельского вида создания из ансамбля "Сирин" и райски равнодушными голосами вызванивают "Dies Irae" и "Lacrimosa". Им почтительно аккомпанирует ансамбль Оpus Posth во главе с женой Мартынова Татьяной Гринденко. Пение продолжается около сорока минут. Потом еще четверть часа хористы танцуют, а черные монахи машут кадильницами. Все это время Моцарт и Сальери сидят в стеклянном закуточке и внимательно читают партитуру Владимира Мартынова.

Почему Мартынова, а не Моцарта? А потому что Моцарт, по мнению Мартынова, пал жертвой "глобального умопомрачения, порожденного эпохой Просвещения". И Реквием его неправильный, слишком скорбный. Автор музыки к фильмам "Николай Вавилов" и "Михайло Ломоносов" исправляет недоработки предшественника.

В то же время Анатолий Васильев доводит до ума пушкинский стих. Неумолимо логичную, пластичную, змеей вьющуюся строку он режет на мелкие кусочки. Его актеры после каждого слова ставят восклицательный знак: "Все! Говорят! Нет! Правды! На! Земле!" Непосвященные критики этому удивляются и даже обзывают читку "лаем". Посвященные уже ко всему привыкли. Тем более что Васильев специально объясняет в программке: "Когда актер говорит в твердой интонации, слова будто падают вниз - твердый, пульсирующий звук атакующего слова почти физически 'пробивает' канал. Таким образом, открывается весь канал полностью и сверху донизу". Иль вам не ясно? Иль он не гений?

Нужды низкой жизни

У возвышенно духовного, истончающего до невидимости низкую театральную материю спектакля Васильева есть и пошлая финансовая подоплека. Дело в том, что мэр Лужков, выстроивший на наши с вами деньги великолепный театр на Сретенке, изумился недавно, отчего это в новом театре не показывают спектаклей. На заседании московского правительства возникла даже идея передать это здание какому-нибудь нуждающемуся театру, вроде Мастерской Петра Фоменко. Но Васильев незамедлительно созвал пресс-конференцию, объявил "Моцарта и Сальери" премьерой и официальным письмом пригласил на нее Лужкова.

Фоменко от здания на Сретенке испуганно отказался. Мэру объяснили, что, потребовав от Васильева регулярно выпускать спектакли, он замахнулся на святое. Критики пролили светлую слезу на юбилее потерпевшего от власти режиссера: "Юбилей Васильева приходится на Великую Субботу Страстной недели, на самое скорбное время христианского года. Отсвет Страстей Христовых лежит на всей его работе последних лет". Новый театр остался при Васильеве. Никаких обязательств по выпуску спектаклей режиссер по-прежнему на себя не возложил.

Может, кто-то и кинет в Васильева камень. Но только не тот, кто видел счастливые лица его зрителей, прорвавшихся на долгожданную премьеру. Зал "Моцарта и Сальери" - зрелище не менее захватывающее, чем сцена. Там, на жестких деревянных скамейках, застыв в созерцании, сидят адепты "Школы драматического искусства". Они с просветленными лицами внимают мартыновским песнопениям и с благоговейным изумлением взирают на голого беса с вилами, который является в финале, чтобы утащить Сальери в ад. Они даже не позволяют себе хихикнуть, глядя, как на причинном месте у черта болтается огромный деревянный гульфик. Они пришли не в театр, а в храм. Можно спорить, удалось ли Васильеву создать свою театральную школу, но уж паству свою он воспитал на славу.