Реализация ирреального

Александр Гаррос
25 июля 2005, 00:00

Лирический хоррор Анны Старобинец - чуть ли не самый яркий литературный дебют последнего времени, свидетельство того, что русская литература по-прежнему способна успешно прирастать заморскими территориями

Дебютный сборник (повесть и семь рассказов) 26-летней журналистки Анны Старобинец называется "Переходный возраст". Ничего, однако, переходного (от журналистики к беллетристике, от подражательного дилетантизма к крепкому ремеслу) в этой небольшой книжке нет, скорее уж она - "выпускные экзамены", причем сданные на "отлично" и "хорошо", причем на том факультете, где российских сочинителей вовсе не водится, за декана Стивен Кинг, а завкафедрой - Нил Гейман.

С рассказом в нынешней русской беллетристике, мягко говоря, вообще не ах (ветераны вроде Толстой и Веллера не в счет): во-первых, неформат, издатель требует романа; во-вторых, с рассказами, самой концентрированной и точной формой прозы, "как со стрижкой котов, - возни много, а шерсти мало". Тем более не ах с историями, одновременно сюжетно закрученными - и метафорически насыщенными, свободно и безошибочно меняющими жанровые регистры - и успевающими выхватывать из окружающей реальности самые живые и яркие детали, лаконичными - и лиричными. У Анны Старобинец истории получаются именно такие.

Разнообразие жанров и ловкость их монтажа здесь превосходные: классический хоррор в духе Стивена Кинга ("Переходный возраст", заглавная повесть, где мальчика из Ясенева заполняет изнутри не то колония муравьев-монстров, не то разрастающееся безумие). Конспирологический вначале и психиатрический потом триллер ("Агентство", где появляется тайная корпорация по созданию случайностей). Фантастическая антиутопия, изящно ступающая на территорию Азимова ("Живые", где в постапокалиптической Москве, опустевшей после войны андроидов и отвратных, как уэллсовские морлоки, маргиналов, последние уцелевшие владеют целыми районами и задорого покупают себе копии погибших любимых). Полумистическая притча с почти филипп-диковским сдвигом в альтернативную реальность ("Семья", где, сев в поезд Ростов-на-Дону-Москва, можешь очутиться в другой своей жизни - и выпасть из нее обратно именно тогда, когда меньше всего будешь этого желать). Психоделическая кафкианская зарисовка ("Щель", где герой тоже выпадает в другую Москву, в которой на Тверской, на станции "Белорусская", "под мостом, с шумом унося за горизонт обломки заснеженных льдин, течет широкая полноводная река").

Такой "монтаж жанровых аттракционов" (именно, поскольку ни один не использован в пробирочной чистоте, все стыкуются, перемешиваются, прорастают друг из друга) - сам по себе редкость для отечественной беллетристики почти штучная. Но эти тексты вдобавок кумулятивны. История, сочиненная с изрядной фантазией и заставляющая прочесть себя на одном дыхании, - лишь жесткая оболочка, призванная проплавить броню читательского восприятия, чтобы беспрепятственно и убийственно сработал главный заряд. Острая эмоциональность - опасная в обращении взрывчатка для литературы, уж очень легко подорваться на ней самому, пережать, впасть в пошлость, но Старобинец удается избежать этой ловушки. Если затасканный эпитет "пронзительность" к чему-то и применим, то как раз к этим рассказам. И стивен-кинговский ужастик оборачивается пронзительной метафорой взросления; а конспирология - пронзительной метафорой страсти и мести; а антиутопическая футуристика - пронзительной метафорой любви и потери; а на поезде из Ростова попадаешь в горькое пространство одиночества и бесконечной хрупкости человеческих отношений... И даже гротескная шутка - про существо, самозарождающееся в забытой кастрюле щей ("Я жду"), оказывается щемящей любовной историей; и ничего этому наглому авторскому произволу не возразить. Поскольку грань соблюдена мастерски, и нигде автор при всем бескомпромиссном лиризме не сваливается в надрывное сюсюканье, а при всем несомненном (и местами отчетливо неприятном) физиологизме - в свойственные интеллигентной русской женской прозе а-ля Петрушевская мрачные морально-гинекологические дебри. Отсутствие болезненной гендерной фиксации, столь характерной для русского литературного пространства (у нас ведь, право, такая местность, где даже вполне претенциозная, немусорная проза до сих пор отчетливо делится на "мужскую" и "женскую"), - это тоже "в плюс".

И еще "в плюс" - реализация ирреального, убедительность, с которой фантастическое Допущение вторгается в быт. Тот же Кинг - он ведь потому такой один, что у него Ужасное не является под фанфары и в готическом антураже, а возникает где-то в углу между кухонным комбайном и микроволновкой. Сделать читателю действительно страшно, напустить на кожу мурашек, а не защекотать до истерического хохота - отдельное умение, и им мало кто владеет. Тем более если страшно надо делать в антураже панельного московского микрорайона или в пафосных пейзажах Садового кольца. Пожалуй, Старобинец - первый отечественный автор, работающий в схемах, импортированных из англо-американской литературы пар экселянс, которому это удается.

"В минус" же Старобинец почти ничего и не поставишь. Язык здесь точен и прост, сюжеты исправно затягивают и заражают безумноватой лихорадкой, и даже ученичество - вполне явственная перекличка с Кингом и компанией - именно ученичество, эпигонством не становящееся нигде. Это очень искренне, сильно и умело сделанная книга, чуть ли не самый яркий дебют последнего времени; редкое свидетельство того, что малый литературный жанр - загнанный куда-то в подполье, повсеместно признанный ненужным широкому читателю - на самом деле более чем жив. И - что русская литература вполне может прирастать заморскими территориями, органически впитывать иноязычную закваску, не превращаясь при этом в морок, самопальный конструктор из далеких от нас образов и смыслов; у нее по-прежнему - как и двести, и сто лет назад - хватает энергетики, чтобы более чем успешно инкорпорировать чужеземные влияния в собственное тело.