Яма

Максим Соколов
24 января 2007, 00:00

Святочная история с гендиректором «Норникеля» М. Д. Прохоровым, вдруг вынужденно сменившим общество куршевельских нимф на общество лионских ажанов, вызвала в России реакцию, от которой нашим сливкам общества впору бы сильно испугаться. Полностью отсутствовало не только простое человеческое сочувствие. Его, наверное, и трудно было бы ждать, хотя, вообще говоря, средь оргий жизни шумных вдруг попасть в КПЗ — это всякому скучно, будь ты хоть трижды олигарх. Блажен муж, иже и скоты милует. Но в России оказался столь велик дефицит блаженных мужей, что не услыхать было и голосов хотя бы рассудочной солидарности. Наша любовь к нашей элите оказалась столь сильна, что не сработало даже и опасение по поводу прецедента. Если на Западе нашего креза теперь могут посадить в камеру — и пусть доказывает, что он не верблюд, — то, возможно, и не креза тоже. Juden sind unerwünscht*.

На эгалитарно-демократическое возражение в том духе, что на Западе хоть богач, хоть Лазарь — все равны, все имеют право побывать в КПЗ, ибо в цивилизованном мире нет лицеприятия, позволительно заметить, что это не совсем так. Международная практика спокон веку строится на обычаях, которые вполне даже лицеприятны. «Все животные равны, но некоторые равнее других» — такой смысл присущ многим нормам обычного права. В рамках межгосударственных обычаев особо знатный человек (миллиардер таковым является) — не вполне частное лицо, но по молчаливому соглашению он есть лицо, volens-nolens представляющее свою державу и оттого пользующееся известным иммунитетом. Что, кстати, подтверждается и практикой. Вряд ли все крезы безгрешны, но мы давно не слышали про препровождение их в заграничную кутузку. De facto действует обычай не трогать знатных особ, а если особа ведет себя совсем невозможным образом, на тот случай есть посольство, где можно деликатно указать: «Так-де, mon cher, негоже, надо вашему молодцу, mon cher, отмобилизовываться». Судя по нежданности случившегося, М. Д. Прохорова арестовали сразу, не говоря худого слова, что говорит о немалой деградации международного этикета. По крайней мере, применительно к русским.

Однако на то и обычное право, что есть одни обычаи и есть другие обычаи. Речь идет об обычаях не только международных, но и внутренних — тех обычаях и понятиях, которыми определяется отношение народа и государства к своей элите. Если высший класс ведет себя сообразно некоторым представлениям, ему естественно рассчитывать на защиту и покровительство своей державы, если с представлениями все сложно, то сложно и оказывать покровительство такой элите, буде она вляпается в неприятности. Если крез volens-nolens не совсем частное лицо, то и ему следует volens-nolens вести себя, исходя из этого обычая, понимая различие между крезом и крейзи.

Но вопрос о том, следует или не следует скрепя сердце защищать бонвиванов от ажанов, все же второстепенный. Более насущен вопрос о том, что самой России делать со своей удалой элитой. Речь не идет об обязательном введении монастырского образа жизни — давно замечено, что сами не святые, и давно рекомендовано на чужую кровать рта не разевать. Речь идет о том, что вопрос о соотношении пороков и свершений — далеко не столь праздный. От этого соотношения зависит, будут эту элиту терпеть или не будут. Что, в общем-то, даже и ей самой должно быть интересно.

 Самые охлажденные наблюдатели предлагали вообще закрыть тему, отсылая к историческому анекдоту о том, как в годы войны с германским фашизмом Л. З. Мехлис пришел к И. В. Сталину с донесением о том, что один военачальник (называют ли маршала Рокоссовского или генерала армии Пуркаева) предался блудодеянию. На вопрос: «Что будем делать, товарищ Сталин?» — последовал ответ: «Завыдовать будэм». Анекдот хорош, но попробуем уточнить: если бы полководец, кроме блудодеяния, ничем другим особо не отличался, ограничилось бы все благодушной завистью или не ограничилось? Ведь проблема не в обидных (или безобидных) слабостях. М. И. Голенищев-Кутузов отличался такими слабостями к нимфам, что по сравнению с ним М. Д. Прохоров показался бы невинным Пруденцием. Но статус и почет, которыми пользовался Кутузов, определялись не нимфами, но тем, что воспоминанием ужасен французам день Бородина. Если день Куршевеля чем и ужасен французам, то этот ужас несколько иного свойства. Пороки высшего класса (а когда и где такой класс бывал без пороков?) воспринимаются со снисхождением, а увеселения высшего класса — с пониманием в полной зависимости от того, до какой степени верхи общества воплощают собой волю, энергию, силу, талант, наконец, славу нации. Если воплощают, тогда все указания на слабости парируются замечанием издателя «Русского архива» П. И. Бартенева: «Историки очень интересуются, чем Екатерина занималась ночью, но куда меньше интересуются, чем она занималась днем». Предъяви наши бонвиваны екатерининскую пропорцию дневных и ночных занятий, имей они возможность с такой же гордостью, как великая царица, говорить о своих дневных трудах, реакция общества на вылазку фликов была бы принципиально иной. В случае же, когда о дневных занятиях ничего особо не скажешь (а часто даже лучше и не говорить), прочие же занятия — притом демонстративно выставляемые напоказ в качестве парадной добродетели — сводятся к chantons, dansons et buvons**, реакция общества полностью предсказуема. «Ох, надоели им пляски и пенье». Пляшущий и поющий верхний класс живет до первой встряски, после чего его в лучшем случае выгоняют. Не в лучшем — см. 1793 год.

Тем более что галантные забавы аристократии — это такая вещь, с которой всегда следует поосторожнее. См. тот же французский опыт: «Олений парк», «Розовый павильон» и лакей Лебель. В нашем случае — всеобщий друг Петя Листерман, он же Семен Яковлевич Горизонт из купринской «Ямы»: «Один из главных спекулянтов женским телом, он в совершенстве знал вкусы своих высокопоставленных потребителей». Различие в том, что и тогда услугами Горизонта пользовались, но в высшем свете он не блистал, его реинкарнация Листерман вполне даже себе блещет. Тогдашняя элита доразвлекалась, нынешняя, более прямодушная, полагает, что ей это не грозит.

*Евреев здесь не хотят» (нем.).

**Будем петь, танцевать и пить (франц.).