Чемпионат мира каждые три дня

Екатерина Бирюкова
17 декабря 2012, 00:00

Проект «Королевы оперы», открывшийся в октябре выступлением Джесси Норман, продолжает Мария Гулегина

Фото: Terry James Photography
Мария Гулегина

Мария Гулегина — одна из ведущих певиц мировой сцены в самом «золотом», преимущественно итальянском репертуаре, требующем крепкого драматического сопрано. Ее героини — Турандот, Тоска, Леди Макбет, Абигайль из «Набукко», Лиза из «Пиковой дамы». Ее площадки — «Метрополитен-опера», «Ла Скала», берлинская Deutsche Oper, Венская опера, с некоторых пор — Мариинский театр. Родилась она в Одессе, какое-то время пела в Минском оперном театре, в 1986 году заняла третье место на Конкурсе Чайковского, ее оскорбившее. Взлет международной карьеры, пришедшийся на конец 1980-х — начало 1990-х, в России замечен почти не был. Первое, вполне сенсационное появление в Москве после долгого перерыва случилось в 2003 году по приглашению Пааты Бурчуладзе на его юбилейном концерте в Большом театре. Сейчас певица живет в Люксембурге, активно гастролирует, кроме того, входит в Попечительский совет Параолимпийских игр. 26 декабря на сцене Музыкального театра имени Станиславского и Немировича-Данченко Мария Гулегина продолжит проект «Королевы оперы», для которого подготовила программу «Вердиевские героини».

Готовясь к интервью, обнаружила вашу страницу в фейсбуке, по которой поняла, что вы увлеклись сетевой жизнью...

— Не то что увлеклась, но жизнь заставила. Сейчас даже самые простые люди пишут в твиттер про каждый свой шаг. Я сама ничего такого не хочу. Но сегодня невозможно не общаться со своими фанами. Если мне пишут в фейсбук, то я с удовольствием отвечаю.

А прежние формы общения остаются? Я помню сцену после вашего спектакля в Венской опере: длинная очередь поклонников у служебного входа, и всем вы должны дать автограф. Эта процедура может длиться час и больше. Я так понимаю, это входит в контракт?

— Нет, не входит. Но все зависит от человека. Я себе дала зарок: как бы я ни устала, даже если мне завтра улетать на другой спектакль, я все равно выйду к публике и хотя бы объясню ситуацию. В позапрошлом году в Вене я пела с двусторонним воспалением легких, у меня пот холодный тек, я вышла, извинилась — все всё поняли и меня тогда прямо до отеля проводили, такой группой.

Что это за публика в основном? Японцы?

— Не обязательно. Но японцы — это особая статья. У некоторых японцев столько моих автографов, что и не сосчитать! Некоторые целые альбомы моих фотографий имеют, они их приносят, и там под каждой надо подписаться, это занимает кучу времени. А в Японии на таких мероприятиях обычно стоят специальные распорядители, которые разрешают публике только по три фотографии подписывать. Я всегда говорю: «Спокойно, я все подпишу, нет проблем».

Какие театры сейчас ваши любимые?

— Да все те же: Мариинский, «Метрополитен», «Ла Скала», Вена.

Вы можете сравнить теперешний «Ла Скала» с тем, в котором вы дебютировали четверть века назад?

— Сейчас это хороший театр, добротный очень. Но, с моей точки зрения, не то святилище, как раньше, во времена Мути. Когда туда я приходила на каждую репетицию, как в последний раз. Потому что любая репетиция могла оказаться последней. Если ты поешь плохо, тебе просто говорили «до свиданья». Сейчас же этого нет. Сейчас публика «букает» на всех спектаклях, и никого не снимают, никого не заменяют.

Ну, «букают» сейчас обычно режиссеру, и это, скорее, идет спектаклю в плюс.

— Это если в конце спектакля — то да, режиссеру или дирижеру. Или это специальные люди, которых могло и не быть на спектакле, — просто им заплатили, они пришли к концу «букать». Такое бывает, особенно на премьере. Но это все не то. А вот когда начинают «букать» с самого начала спектакля — это уже другое дело. Во времена Мути такого не было. Потому что, если кто-то из певцов был не совсем готов, он просто снимал с постановки. Все было гораздо серьезнее.

Пару лет назад заговорили об «оперной катастрофе» в Италии. Денег нет, театры закрываются, опера на своей исторической родине не может выжить. Это так?

— Там очень урезали фонды. В Италии сейчас самая большая проблема в том, что оперный процесс не могут планировать на два-три года вперед. Максимум на полгода, на три месяца. Или могут что-то запланировать, а потом в последний момент скажут: «Извините, денег нет». Очень многие мои коллеги рассказывали, что им по полтора-два года не могли заплатить за уже сделанную работу.

В России вы только с Мариинкой сотрудничаете. О том, чтобы спеть полноценный спектакль в Москве, речь никогда не шла?

Нет. Это, кстати, типично русское: нет пророка в своем Отечестве. К своим — полное неуважение. Это было продемонстрировано и на открытии Большого театра, когда его потрясающим солисткам — молодым, красивым, талантливым — доверили только квартет спеть. А на сольные номера пригласили иностранок, одна из них не потрудилась даже выучить ноты! Не будем называть имена, но я считаю, что это просто неуважительно было — вот так вот петь Лизу! В таком виде, с такими улыбочками!

Вы там были?

— Я смотрела по телевизору. Чайковский, Пушкин — это наше все, это наше святое. Мы должны за это бороться. Я была совсем еще девчонка, когда пела Лизу в Венской опере. И мне начала режиссерша рассказывать, как я всеми местами должна тереться о все места Германа, а в конце лечь перед ним — «твоя». Я грубо тогда ответила, что со своими Брунгильдами делайте все, что хотите, но русскую культуру я вам поганить не дам. Лиза — это светлый чистый ангел. Это не похотливая самка. Режиссерша побежала за директором, а директор сказал, чтобы меня не трогали.

Мария Гулегина в роли Турандот expert_832_100.jpg Фото: Beatriz Schiller
Мария Гулегина в роли Турандот
Фото: Beatriz Schiller

Вы часто с режиссерами спорите?

— Спорю, да. Но это не споры ради спора. В споре рождается истина. Он мне говорит свою идею. Я свою. Мы оба заинтересованы в том, чтобы спектакль был интересным. Чтобы более выпуклые были характеры. Чтобы публике было понятно, о чем речь. Я всегда вспоминаю этот случай, который был у меня на «Макбете» с Филлидой Ллойд. Когда она сказала, что перед сценой сомнамбулизма я должна лезть в ванну и там купаться, чтобы всю кровь с себя смыть. Я была в шоке, сказала «нет». А потом пошла домой, поспала, мне приснилось, как это может быть, я вскочила, все это записала прямо ночью и рассказала потом Филлиде. А она сказала, что именно этого она и хотела. То есть я увидела во сне то, чего она хотела.

А вы вообще были в Большом театре после ремонта? Что-нибудь можете сказать про акустику, о которой такие разные мнения?

— Нет, не была. Ну лично мне-то никакая акустика не страшна. Если я в Доме музыки пела без микрофона!

Как, по-вашему, оперный мир сейчас воспринимает Большой театр?

— Да никак, по-моему. Русская опера — это Мариинский. Там Валерий Гергиев. Он приглашает и из-за рубежа самых лучших, но он также растит и ценит своих. А вот в Большом есть Катя Щербаченко, потрясающая певица, я с ней пела в «Скала», она лауреат того же конкурса, что когда-то, двадцать лет назад, выиграл Дима Хворостовский. И что? Ее запихнули в этот квартет на церемонии открытии театра! Я считаю, что-то там неправильно. Русские певцы должны там петь, и их нужно поддерживать. Особенно молодых. Иначе плюнут на все и уедут. Я в «Метрополитен» пою уже двадцать два года. Знаете, сколько солисток Большого театра, включая народных артистов, было у меня за это время на кавере (cover, страховка. — «Эксперт»)? И среди них очень много хороших певиц. Больно на это смотреть. Это знаете какие каверы? Без права участия хотя бы в одном спектакле. Только если прямо во время спектакля со мной что-то случилось — тогда она допоет. А если я заболела за день, то все равно зовут кого-то еще.

Большой театр вроде как раз и занялся поддержкой молодых — молодежная программа у него развивается...

— Ну, я как-то ничего не слышала... Не хочу критиковать Большой. А то подумают, это из-за того, что я там не пою. Я бы с удовольствием им гордилась и сама в нем пела, если бы там была какая-то идея, как есть в Мариинском.

То, что вы называете «идеей», — это Гергиев. Но он же все равно один.

— Значит, надо клонировать!

В чем разница в вашей работе с русским театром и с западными?

— С Мариинкой всегда, конечно, есть элемент экспромта. Валерий может решить что-то сделать буквально через два-три месяца, и это повергает меня в шоковое состояние. Но поскольку спеть с ним — это счастье, то я что-то подвину и все равно поеду к нему. Он настолько гениальный, что с ним можно не репетировать. Если он тебя уже знает как певицу, то это просто как летать на крыльях. Есть дирижеры, с которыми нужно работать, работать, работать, и уже только на спектакле летаешь, как на крыльях, — это Мути, Ливайн.

Я обожаю Питер, питерскую публику и считаю, что там в театр ходят все-таки меломаны. Я не знаю, как сейчас в Большом. Может, из-за того, что билеты страшно дорогие, в него ходят только туристические группы, которые понимают в опере, как я в кибернетике. Я считаю, этого не должно быть. Театр — это не группы туристов. Театр — это люди, которые не могут жить без оперы. Они кого-то любят, кого-то ненавидят, и они ходят на спектакли вот этого, которого они ненавидят, чтобы сказать: «Вот ты эту ноту не взял, а тут у тебя пиано не получилось!» Пусть ненавидят! Главное — чтоб не было безразличия.

Такие театры, как «Мет», «Скала» — это ведь тоже туристические места.

— Да, сейчас стали. Верона — абсолютно туристическое место, к сожалению. Кто дирижер, кто режиссер — там неважно. О певцах вообще забудьте. Вы на афише даже не найдете, кто поет! Только название и число. Главное, что все придут на «Арену ди Верона», включат фонарики и будут ими махать. Раньше-то со всей Италии туда съезжалась публика за любимыми певцами. Сейчас не так.

По какому принципу составлена ваша программа в проекте «Королевы оперы»?

— Когда пришло это приглашение, я долго думала, что спеть. Надо ж как-то по-королевски! Чтобы щедро было. И стильно. Трудно было придумать. Но в связи с тем, что сейчас грядет юбилей Верди, я подумала, что замечательно будет сделать одну линию — вердиевских героинь. Думала сначала спеть двенадцать арий, дать концерт в три отделения! Потом думаю: кому я хочу что доказать? Выбрала — четыре арии в первом, четыре во втором. Сначала будет «Дон Карлос» — это была первая опера, которую я учила с гениальным дирижером Ярославом Вощаком в Минском оперном театре. Тогда еще на русском языке. Вот кому я благодарна по гроб жизни! Совесть в музыке и в театре — это был для меня Вощак! Ему и моим учителям Евгению Николаевичу и Людмиле Ильиничне Ивановым я обязана всем, чему я научилась. Потом будет «Бал-маскарад» — это та опера, которой я дебютировала на Западе, в «Ла Скала». Потом «Сила судьбы» и «Набукко».

Второй акт я собираюсь начать с Виолетты. Вот так! Совсем не мой репертуар с точки зрения сегодняшних установок. Конечно, это очень резко будет звучать для людей, которые привыкли к легким колоратурам, но я хочу показать, как я это слышу. Может, не всем это понравится. Это для меня огромный вызов. Я один раз пела эту партию в турне, в Японии. Я тогда к ней готовилась пятнадцать лет. И худела к ней на пятнадцать килограммов. Я буду петь «E strano», арию из начала оперы, потому что здесь Виолетта еще здоровая, еще человек, полный сил и страстей. То, что она чуть-чуть начинает кашлять, не означает, что она должна петь тоненьким несчастным голосом. Это в конце уже она отказалась и от любви, и от жизни. Я-то считаю, что для Виолетты нужен большой голос, что молоденькие колоратуры для этой партии не подходят. Виолетта старше Альфреда, он для нее юнец. Он целый год вокруг нее ходил, стеснялся подойти.

Потом будет «Макбет». Мне часто говорят, что партия Леди Макбет подходит моему характеру. Я даже как-то в интервью пошутила, что да, конечно, если я не выпью за завтраком стакан крови, то у меня день не день. Народ же не понимает, что жизнь и сцена разные вещи, что артистка может сыграть все, что угодно! Потом ария Леоноры из «Силы судьбы», потом Болеро Елены из «Сицилийской вечерни». Ну и бис, если публика захочет еще что-то слушать. В принципе каждое отделение — как сольный концерт.

У вас есть какие-то житейские правила перед выступлением? Есть? Спать? Ни с кем не разговаривать?

— Конечно. Тем более у меня сейчас муж спортсмен — он гос­тренер России по греко-римской борьбе. Он все это понимает. Правда, в первые разы, когда прилетал ко мне на спектакли, просился зайти в антракте. Я говорю: «А как бы ты отнесся, если бы на чемпионате мира к твоему атлету жена бы зашла в раздевалку?» «Нет-нет, это нельзя!» — отвечает. «Ну вот, считай, что у меня чемпионат мира!» Он говорит: «Слушай, но это ж невозможно, у нас чемпионат мира раз в год, Олимпийские игры раз в четыре года, а у тебя — каждые три дня!» Ну, так и есть.