Человек хрупок

Никита Елисеев
13 июня 2011, 00:00

Даниэле Финци Паска немногословен, склонен к афористичности. Ему легче показать, чем сказать, – по-видимому, это облегчает ему работу с иноязычными артистами

Фото: архив «Эксперта С-З»
Даниэле Финци Паска

Итак, человек хрупок – кому, как не профессиональному акробату, это знать? Одно неверное движение – и ты расшибаешься в лепешку. Человек печален – кому, как не профессиональному клоуну, это знать? Опечалить человека легко, попробуй его рассмеши. И рассмеши по-человечески, чтобы в смехе не было жестокости, а были жалость и сочувствие.

Человек конечен, а искусство – вечно. Кому, как не автору спектакля по чеховским записным книжкам, это знать? Человек слаб, потому что со всех сторон над ним нависают болезни, голод, нищета, власть, – кому, как не парню, отказавшемуся служить в швейцарской армии и отсидевшему за это в тюрьме, кому, как не волонтеру, два года проработавшему в клинике для смертельно больных детей в Калькутте, про это знать?

Швейцарец из итальянского кантона Тичино, из города Лугано, Даниэле Финци Паска про все это знает, потому что он – профессиональный акробат и профессиональный клоун, поставил спектакль по записным книжкам Чехова «Донка», сидел в швейцарской тюрьме за отказ служить в армии и работал волонтером в индийской клинике.

Но он знает и нечто большее о хрупкости и печали человеческого существования. Человек хрупок и печален не только потому, что его легко убить, но и потому, что в нем самом человеческое убить чрезвычайно легко. Слой человеческого, человечного в человеке очень тонок и проколоть, разорвать его труда не составляет. Про это Даниэле Финци Паска поставил оперу Джузеппе Верди «Аида» в Мариинском театре в Петербурге.

Это не первая его работа в этом жанре. Он уже ставил в Лондонской национальной опере и Метрополитен-опера в Нью-Йорке L’amour de Loin («Любовь издалека») финки Кайа Саахарио. Но то была современная опера, «Аида» же – классическая. Здесь эксперимент безогляднее. Существуют времена, когда искусства отделены друг от друга непреодолимыми барьерами и невозможно представить, чтобы цирковой режиссер ставил оперу. Времена нормального классицизма. А есть времена, когда грань между искусствами размывается. Время барокко. Видимо, сейчас как раз такое время. Время размытых границ между всем и всем. В такие времена как раз и вспоминается чаще всего про то, что человек хрупок. Поэтому Даниэле Финци Паска любит оперу «Войцех» Альбана Берга. Она ведь о том и написана: о страшной легкости, с которой человека можно превратить в безумца, зверя.

Цирк и опера

С этого мы и начали разговор с Даниэле Финци Паска. Он только что проводил репетицию – ходил по сцене вместе с певицей, что-то ей втолковывал, потом положил руки ей на плечи, нежно и осторожно, пояснял жестом, что такое любовь, про которую написал оперу Джузеппе Верди. Движения его аккуратны, выверенны и точны, какими они и должны быть у профессионального акробата, жестом могущего сказать больше, чем словом. Он немногословен, склонен к афористичности. Ему легче показать, чем сказать, – по-видимому, это облегчает ему работу с иноязычными артистами.

– Вас в первую очередь знают как режиссера «Цирка дю Солей» («Солнечного цирка»). Цирк – самый демократический жанр, опера – самый аристократический, особенно классическая. Почему вы решили обратиться к опере классического репертуара?

– Не понимаю и не принимаю деления на демократические и аристократические жанры. Не считаю, что цирк демократичен, не считаю, что опера аристократична, элитарна. Любое искусство обращено к человеку, если оно настоящее. В искусстве, как в настоящей религии, нет ни эллина, ни иудея, ни аристократа, ни плебея. Есть люди. Искусство обращено к человеческому в человеке. Если оно задевает, будит в человеке человеческое, то это – искусство. Поэтому для меня нет принципиальной разницы между цирком и оперой.

– Цирк переполнен юмором, опера – насмерть серьезна. Вы собираетесь разбавить «Аиду» юмором?

– А я не считаю, что цирк переполнен юмором. Я стараюсь, чтобы в цирке было больше печали. Это очень важное человеческое свойство – печаль. Его стоит культивировать. Глупо рассмешить – легко, куда важнее и сложнее рассмешить так, чтобы было и печально. Печаль для меня важнее смеха и в цирке, и в опере.

– Цирк – динамичен, главное в нем – движение. Опера – статична. Как вы собираетесь это совместить?

– Прошу акробатов стоять, певцов прошу двигаться. Преодоление привычного может создать искусство, может создать напряжение, необходимое для искусства.

– Певцам не мешает петь то, что они вынуждены двигаться?

– Помогает.

– Хотите ли вы внести цирковые элементы в вашу постановку, дизайном, костюмами, движениями?

– Хочу. Платье у Аиды будет такое, словно его рисовали дети, но дети, играющие в войну. Акробаты выйдут на сцену, когда будут играть триумфальный марш.

– В ваших постановках вы используете интерактивные моменты, моменты прямого, непосредственного общения со зрителями. В «Донке» на сцену приглашается девушка из зала, а будут ли подобные элементы в постановке «Аиды»?

– Обязательно. Все певцы будут оставаться на сцене, сидеть по периметру сцены. И я хочу, чтобы зрители были очень близко. Чтобы глаза в глаза. В «Цирке дю Солей» все огромно и заполнено светом. «Аиду» я хочу сделать более интимной, просто интимной.

– Но акробаты и интимность как-то не совпадают…

– Посмотрим, может, совпадут.

– «Аида» идет на российской сцене более 130 лет. В чем главная особенность вашей интерпретации?

– Известно, что человек на 80% состоит из воды. «Аида» про то, что человек состоит на 80% из бензина. Поджечь человека, вызвать в нем ярость, безумие, ненависть ничего не стоит. Я хочу, чтобы в массовых сценах толпа ревела, как она ревет на стадионах. Потому что это самое страшное, когда страсть овладевает массами. Не лично тобой, а тобой в массе. Это – разрыв человечности, ее гибель. Это – безумие. Безумие войны, ненависти к чужакам, ярости. Вот про это я хотел бы поставить «Аиду».

– Вы всегда ставите перед собой такие глобальные задачи?

– Всегда. В противном случае зачем заниматься искусством? Когда вы говорите о жизни, вы говорите о любви, о неразрешимых конфликтах, о бурях, которые тоже бывают разными.

– Вы уже ставили оперу, но это была современная опера L’amour de Loin («Любовь издалека»). В чем отличие работы над современной оперой и оперой классического репертуара?

– Слушать современную оперу приходит особая публика. Музыка Саахарио действительно очень современна. Она очень интенсивна. Она сильно берет за душу.

Труппа, Петербург, Россия

– Отличается ли работа с оперными и цирковыми артистами?

– Для меня – нет. И те и другие – очень хрупки, как и все люди. Акробаты боятся, что могут разбиться, как хрустальные вазы. Певцы, конечно, жизнью не рискуют, но их страх более тонок, более сложен. Невероятно, как одна неверная нота может иметь влияние на состояние певца. В этом смысле с ними работать сложнее. И тех и других надо беречь.

– Как вам работается в Мариинском театре? Есть ли отличие этой труппы от других оперных коллективов?

– Есть. Мне доставляет удовольствие работать с певцами Мариинского театра. Первая неделя напоминала танец соблазнения. А теперь мы нашли ключи друг к другу. Надеюсь, что это только начало нашего сотрудничества. Что прекрасно в Мариинском и что отличает его от других театров: я нигде и никогда не видел, чтобы люди так много работали. Они выходят на сцену, на следующий день у них репетиции, спектакли, концерты. Кто-то едет петь в другой город. Они заняты так, как не заняты оперные артисты нигде. Они – работяги. Все здесь живут на бегу.

– И как вы к этому относитесь?

– Как можно относиться к людям, которые много и тяжело работают? Как можно относиться к труженикам? С любовью, нежностью и уважением. Я очень беспокоюсь за них.

– А как вам Петербург?

– Что можно сказать об этом удивительном городе?.. Конечно, я рад и горд, что один из символов этого города построен уроженцем Тичино, откуда и я родом. Доменико Трезини, построивший Петропавловский собор, родился и жил в Тичино. Но я скажу о другом. Белые ночи – вот что самое удивительное в этом городе. Абсолютно светлая ночь, в которую невозможно заснуть, как бы ты ни устал за день. Светло, и ты не можешь заснуть. Поэтому весь день ходишь в каком-то странном состоянии – между сном и явью. Удивительное состояние.

– Вам что, это нравится?

– Конечно. Это очень помогает творчеству. Мозг начинает работать сам по себе. Этот город должны любить математики и поэты.

– Нравится вам работать в России?

– История моих отношений с Россией – это история любви. А любовь не перескажешь. Встреча с Валерием Шадриным, с маэстро Валерием Гергиевым – это что-то очень важное, глубокое. Встреча с вашей публикой – событие. Трудно выразить это словами. Мне очень нравится работать в России.