Спектакль без пьесы

Культура
Москва, 20.12.2007
«Русский репортер» №29 (29)
Театр может существовать и без пьесы. Без крупного или помельче литературного произведения. Без великого и могучего языка, диалогов и какой-то там знаменитой реплики. И это все равно будет театр. Недавно прошедший в Москве международный фестиваль NET в очередной раз убедил: театр без пьесы — магистральная европейская тема. Но в России на эту тему тоже начали думать. Некоторые — давно и усиленно

Это ж какой от вас получается материальный ущерб! Все поджигаете, крушите! А несчастные случаи у вас бывают? — расспрашиваю худруков и по совместительству актеров визуального театра «АХЕ» Максима Исаева, Павла Семченко и режиссера Яну Тумину.

— Ожоги и порезы бывают у любого актера. А что создается ощущение, что это опасно для жизни, — это очень хорошо. Затем и работаем, — важно соглашаются они. — Это же физический театр!

— В отличие от литературоцентричного, — рассуждает Исаев. — В европейском театре такие постановки — равноправное направление: есть спектакли, построенные лишь на диалогах вещей и фактур, на движении, на игре актера с собственной тенью. Нам это очень близко.

Пища для глаз

В России ведь как принято? Берут какую-нибудь хорошую пьесу — «Вишневый…» опять же «…сад» или «Лес» — и давай ее ставить. Ставят долго и вдумчиво. Нет, стоп: сначала режиссер еще будет носиться с пьесой как с писаной торбой, думая, как ее перелицевать на досель неизвестный манер. После начнутся читки долгими зимними вечерами. И только потом — на сцену. Подход фундаментальный и русскому человеку привычный.

И тут Америк нам не открыть: привычный потому, что Россия — страна с особым отношением к слову. Логоцентричная, научно выражаясь, страна. И в театре нашем ставили преимущественно пьесу, произведение — во всем величии и громоздкости этого понятия. Иная пьеса уже как динозавр — древняя, ороговевшая, а все равно ее ставят, и ведь ставят большей частью замшело и косно. Хотя таланты и могут бойко с блеском осовременить купцов, обрядив их топ-менеджерами.

А в Европе режиссер, он же актер, он же сценарист, может выйти на сцену и с нуля, с импровизации, оттолкнувшись от образа и звука, от особой диспозиции стульев — создать спектакль. Режиссура на ровном месте. И плоды ее замечательные: легкие, удивительные фантазии, чистое волшебство.

Сюжет, герои и драматургия в театре без пьесы сочиняются по ходу, в процессе спектакля. Смысл растет и ширится, как воздух внутри надуваемого шарика, содержание увеличивается в объеме пропорционально форме. Вот, к примеру, Дуда Пайва, голландский актер, работает на сцене один. Точнее, с куклой.

— У меня есть спектакль «Дьявол», — рассказывает он. — Он был придуман прямо на сцене. Я вот в католической семье рос, и у нас считалось, что дьявол снаружи, а я думаю, он внутри, и мы сами его растим. И кукла у меня растет, из маленького комочка в огромного чертяку с человеческий рост превращается. Как только мы придумали секрет метаморфозы куклы — считайте, был готов и спектакль.

А вы говорите — пьеса!

В Москву, правда, Пайва привез ее добрый аналог — спектакль «Ангел». Бродяга на кладбище ведет беседы с каменным ангелочком. Владение куклой у Пайвы виртуозное, иногда кажется, что говорят они одновременно. А весь спектакль выглядит как чистой воды импровизация.

— В таком театре важна картинка, — рассуждает автор-исполнитель. — Можно говорить не словами, а движением или вообще ничегонеделанием. Текст никогда не меняется, хоть вам и кажется, что я придумываю на ходу. Спектакль начинается с мелочей. Вот «Фасад» — я придумал его, насмотревшись разных фасадов. Я подумал: а что если они оживут — о чем станут говорить, что делать? Тут, как ребенок — думаешь: а что было бы, кабы?.. Конечно, это не Станиславский, но так интересно!

Станиславского презрел еще классик жанра Филипп Жанти. Он как строит спектакли? Как путешествие. В 68-м году сам Жанти на «ситроене» объехал вокруг света, пронзив что-то около 67 стран и 8 пустынь. И теперь в «Крае земли» у него путешествие мужчины и женщины, в «Проделках Зигмунда» — двух потерявшихся пар рук. И всегда это еще и путешествие в детство. Спектакли могут показаться чередой всплывающих образов: у Жанти на сцене женщины танцуют с огромными насекомыми или оказываются в объятиях гигантской руки. Это театр, который прекрасно обходится без пьесы. Он опирается на чувства, предшествующие словам. На единое, еще не разобранное на винтики слов детское ощущение мира.

Спектакли Пины Бауш, в которых нет слов уже хотя бы потому, что это танец, кажется, тоже обращаются к ребенку во взрослом. Это театр, где вместо пьесы и конфликта вам подсовывают торжественный выезд белой ванны с чернокожей красоткой, и весь зал радуется тому, как она моет тарелки в душистой пене. А Тристан Шарпс, устраивающий диковинные миры в заброшенных фабриках? Зритель, прогуливаясь в пустых цехах, обнаруживает то странный оркестр, то человека в нарукавниках за канцелярской работой, а то и сказочную девочку, сыплющую муку на крошечный заснеженный город. Это театр на пересечении с перформансом: ты бог знает где путешествуешь и куда-то там погружаешься.

Этот театр — пища для глаз. Но под силу ли ему говорить о серьезном?

Диалоги на тарабарском

Это только кажется, что у норвежского режиссера Йо Стромгрена пьеса есть. Потому что герои что-то довольно интенсивно говорят. Но разговаривают они на выдуманном языке, и сами норвежцы не понимают эту на скандинавский манер рубленую речь.

Сюжет, герои и драматургия в театре без пьесы сочиняются в процессе спектакля. Смысл растет и ширится, как воздух внутри надуваемого шарика

В этом году на NET Стромгрен привез «Монастырь» — по сути, продолжение прошлогоднего «Госпиталя». Спектакли скроены по одному лекалу. В госпитале три медсестры маются в отсутствие больных и развлекаются тем, что друг друга тузят, а потом лечат. Монахини (те же три акт­рисы) тоже развлекаются — молитвами, экстазами и дележом хлеба насущного. Но театр Стромгрена не о развлечениях. Его театр — о власти. О том, что власть и лидерство — кочующий жезл и передается он сильнейшему, пока тот демонстрирует нужные навыки. Одна монахиня в начале спектакля — жертва. Надзирательница держит ее в своей власти голодом. А второй, своей товарке, дает объедаться. И тут голодающая обнаруживает, что у сестер во Христе подозрительно объемны формы, выпирающие из нижнего белья. «Они мужчины!» — догадывается бедняжка. И здесь Стромгрен тонкий низовой юмор превращает в философию. Двое достают из трусов… заныканные горбушки хлеба. И жертва в гневе превращается в диктатора. Вот такое нехитрое устройство человеческой природы. Спектакль выглядит как набор сценок с модерн-балетом, пантомимой, пением и диалогами.

— В визуальном театре нет прямого повествования, — считает один из организаторов фестиваля NET театральный критик Марина Давыдова. — Зачастую это театр визионерский, с дробной структурой. Взаимоотношения героев и развитие сюжета строятся не сообразно обычной логике, а, скорее, в духе визуальной аллитерации: что-то с чем-то рифмуется, одна метафора влечет за собой другую. Работает в этом жанре множество режиссеров: Джозеф Надж, Ромео Кастеллуччи, Андрей Жолдак. Если судить по фестивальному искусству, то это самое что ни на есть магистральное направление.

Пьеса-невидимка

Серьезные вещи ставит рижский режиссер Алвис Херманис. В спектакле «Долгая жизнь» на сцене возникает коммуналка в разрезе: три комнаты со стариками и кухня. Играют, кстати, молодые ребята. В спектакле нет слов, но есть жизнь. Старики живут, шаркая тапками и подолгу влезая в рукава. Не играют, а именно живут, занимаясь разными стариковскими делами: оставляют стекать последние капли кефира в стакан, скребут ножом поджарку со сковородки, подслеповато вглядываются в рецепт, кряхтя, моют друг друга в ванной и примеряют похоронный костюм. Даже, кажется, запах от спектакля идет тяжелый, стариковский. Впрочем, запах действительно идет: на сцене старик начинает жарить мойву — взаправду. Театр избавляется от условностей: от глотков несуществующей воды и прочей пантомимы.

Херманис говорил, что во время работы над спектаклем они сделали тысячу этюдов. Ничего не записывали. Он просил своих актеров самостоятельно выдумывать свою роль. Пьеса здесь — переплетение кашля, шарканья и тремора. Во время спектакля ты раздражаешься, умиляешься и в конце уже любишь этих стариков. И вообще стариков. Примиряешься со старостью. Вот такой обычный катарсис.

Часто пьеса чувствуется как костяк, каркас, но внешних признаков жизни не подает. То ли она так закамуфлирована, что на передний план выдвигается форма спектакля, действия героев, то ли написана уже вдогонку. К примеру, у француза Жоэля Помра герои в спектакле «Торговцы» говорят, а мы не слышим. Озвучивает их поверх голос рассказчика. Это стилистика, позаимствованная у немого кино, спектакль выглядит как набор сценок, герои застывают в гаснущем свете.

Совершенной авантюрой был спектакль-перформанс «Прыжок дохлой кошки» Криса Кондека, где зрители вместе с актерами играли на Нью-Йоркской фондовой бирже. Мы купили какие-то четыре компании, все их акции неминуемо падали, и в результате мы проиграли 21 доллар. Если это театр будущего, то ново. Но скучновато. Банкиры и вовсе массово уходили.

Привет Достоевскому

В спектакле финна Кристиана Смедса «Грустные песни из сердца Европы», поставленном в Литве, молодая женщина нервического вида рассказывала — своими, то есть режиссерскими, словами — историю Сонечки, проститутки, которая полюбила студента, который, в свою очередь, убил человека. По сути, это ответ гинкасовской «К.И», где пьеса представляла собой монолог Катерины Ивановны, написанный Даниилом Гинком.

Зритель с самого начала нервическую актрису побаивался. Договорившись предварительно с крупным мужчиной и даже с его женой, она стала играть сумасшествие Катерины Ивановны — плюхнулась к нему на колени, а после истошно закричала. Мужчина хоть и был на вид крепкий, а все равно вздрогнул. Изображая Мармеладова, она пила разлитую из бутылки водку, припадая лицом к столу. Рядом сидел театральный критик, и лицо его было брезгливо. Весь спектакль актриса вела как перформанс — отчаянно участвуя в нем своим телом.

Дыхание времени поменялось. Но закон один остался: нужно рассказывать о своем времени и о людях в этом времени, даже если ты ставишь Чехова

Здесь действие направлено на то, чтобы текст отступил. Текст-то оригинала все знают, а второго текста нет — и не надо. Поэтому запомнишь не фразу, а как актриса волокла по полу телогрейку, мокрую и тяжелую, а телогрейкой и был покойный Мармеладов. И зритель инстинктивно поднимал ноги, как от уборщицы со шваб­рой. Ему все это было неприятно.

Спектакли, имеющие под собой базу в виде мотива, толкования, диалога, — тоже театр без пьесы. Но современного драматурга не проведут те, которые у него хлеб отнимают, — так считают сторонники текстового подхода, представители новой драмы Владимир Забалуев и Алексей Зензинов:

— Эпоха режиссерского театра, выродившегося в бессмысленное и беспощадное самоутверждение за счет классического текста, закончилась. И на фоне этих затянувшихся судорог обозначились два отчетливых полюса. Театр слова и визуальный театр. В визуальном тоже выстраивается драматургия, только не записанная в виде текста. То есть это все равно театр пьесы, но пьесы невербальной.

Эдуард Бояков, худрук «Практики», театра, который стоит на страже интересов текста современного, актуального и социально заряженного, как зритель визуальный театр любит. Но как идеолог относится к нему строго.

— Если говорить о хореографии, специалисты используют термин «язык». Можно говорить о языке Форсайта, Килиана, Мэтью Боурна, который, кстати, привозил в Москву знаковую в этом смысле «Пьесу без слов». Она была так чисто сыграна, что ее можно пересказать словами. И это отнюдь не ослабляет эмоции, напротив. Что касается визуального театра, Россия находится в ауте. Явления нет. Есть чудовищно бедное и вторичное направление. И по пальцам перечесть профессионалов. Визуальный театр не вписан у нас в систему. А система у нас известная: откройте любой театральный буклет — и вы окажетесь в пространстве советской культуры, кооперативного дизайна. Молодых художников, смены Кочергину, Попову, Бархину, Боровскому, работающих с современными технологиями и мыслящих себя в категориях contemporary art, почти нет.

Наш ответ Чемберлену

Но у нас тоже есть визуальный театр. К примеру, режиссер Дмитрий Крымов ставит в «Школе драматического искусства» замечательные зрелища. В спектакле «Донкий Хот» разговоров не ведут. С первых секунд ясно, что говорить с тобой будут не на русском языке. Выходят актеры и начинают отряхивать свои шинельки от щепок, а они, щепки, еще больше сыплются. Из карманов и обшлагов, и скоро уже кучи опилок на сцене. И все это — уже театр. А потом шинели переодеваются наизнанку, где-то корсет появляется, где-то мантилья, и вот перед нами гранды всякие и махи. А Донкий Хот — два человека, один на другом. И кружение этой дылды в стайке карликов и есть история Дон Кихота.

— Чтобы был театр, нужен человек, — считает Дмитрий Крымов. — Чтобы был театр с пьесой, нужен Станиславский, без пьесы — Лепаж. Человек нужен, а как у него язык буквы выговаривает, в какой форме он свой месседж до зрителя донесет — на самолете, бандеролью или нарезав Достоевского кусочками, — не так уж и важно. Некоторым чудакам проще — и интереснее — без пьесы. Вот мои студенты выдумывают спектакль, и там почему-то надо бежать на улицу, а потом с одышкой обратно взбираться по лестнице. Им интересно. В эту минуту давать им пьесу — XIX век! Дыхание времени поменялось. Но закон один остался: нужно рассказывать о своем времени и о людях в этом времени, даже если ты ставишь Чехова. Выразить свою жизнь. А попытка вернее выразить самого Чехова — это фальшь. Без пьесы, с пьесой, матом, без мата, молча, голося, с пластикой или застыв — нужно говорить о том, что тебя волнует. А если нечего сказать — ну что ж, тогда лучше с пьесой, хотя бы Чехов останется.

АХЕйцы — наш стопроцентный мировой бренд в области визуального театра. Язык их постановок — это язык предметов. Колес, досок, ниток, насосов, кукол, лампочек.

Павел Семченко вспоминает: «Вот в Германии спектакль Sine Loco мы делали просто с мусорки. Наш знакомый немец не боялся стырить со стройки доски для декорации, бронированное стекло — из местной сберкассы, из дворика банка — фанеру, пенопласт, пластмассовую трубу, искусственную пальму унести. Такие декорации с собой по миру возить как-то тяжело, поэтому на всякий спектакль нам приходилось заново их делать».

— А чего вы хотите достичь?

— Мы, грубо говоря, хотим, чтобы зритель испытал катарсис. Быть понятным — не сверхзадача. Главное — произвести максимальное эмоциональное впечатление. Знаете, нам один человек сказал: я ничего не понял в вашем спектакле, но моя жизнь изменилась.

Пожалуй, этим можно объяснить феномен театра без пьесы. Смотришь-смотришь все это безобразие, кое-что понимаешь, кое-что — нет. Но образы — исподволь — действуют. Необъяснимо.

Идешь на спектакль, а потом жизнь меняется.

Фото: Коммерсант; Архив Пресс-Службы; ИТАР-ТАСС

У партнеров

    «Русский репортер»
    №29 (29) 20 декабря 2007
    Преемник
    Содержание:
    Все ли воруют

    От редакции

    Фотография
    От редактора
    Вехи
    Путешествие
    Реклама