Частная правда

Сцена
Москва, 06.11.2008
«Русский репортер» №42 (72)

Большинство историй, которые мы слышали от своих бабушек и дедушек, отдает привкусом оппозиционности и даже радикального диссидентства. Они звучат как некое тайное знание, зачастую перпендикулярное официальным версиям, которые мы считываем с экранов телевизоров и узнаем из школьных учебников. Их прелесть — в альтернативности, в другом чувстве правды.

Официальные версии со временем могут изменяться на 180 градусов: то СССР — великая держава, то — тюрьма народов. Жанр семейных историй, как правило, избегает такой прямоты в оценках. А если оценка и дается, то всегда в той или иной мере корректирующая официозное общее место. Если ваш пращур рассказывал о голодных временах, он вряд ли использовал новомодное слово «голодомор». Скорее всего, он вспоминал, как однажды полакомился настоящим сахаром или как украл бидон молока, а потом раскаивался, потому что ему на всю жизнь запомнился страшный понос. Если ваши предки пережили оккупацию, вы наверняка слышали от них, что не все немцы были плохими, кто-то из них, может быть, даже угощал шоколадкой вашего дедушку или бабушку. Рассказчик, конечно, поминал зверства фашистов, но в вашей памяти застрял почему-то тот немец, который выбивался из общепринятого образа врага.

У всех семейных преданий схожие фабулы и герои — репрессии, войны, Сталин, Хрущев, но в них нет формализма идеологии. Учебники твердят о патриотической жертвенности, а семейные истории учат навыкам выживания и солидарности с ближними. Официальные хроники предельно серьезны, а семейные — полны юмора и глубокого, порой травмирующего морального переживания.

На эту несовместимость большого и малого, общей и частной правды когда-то обратил внимание еще Александр Герцен. И призвал к бдительности: если вас учат самопожертвованию ради абстрактной или большой идеи — значит, кто-то хочет вас использовать. В периоды крупных исторических катаклизмов он рекомендовал другую максиму: «Спасая себя, вы спасаете все человечество!» Мысль, в общем-то, верная, но, как любой поиск истины, далека от абсолюта.

Да, «большая» официальная история может быть ложью и часто ею и бывает. Но это не значит, что множество «малых» семейных историй несет в себе только правду. Все истории в своей совокупности разнокачественны. Нельзя умножить стаканы на апельсины. И так же нельзя свести все истории к общему знаменателю: частные, семейные — и большие, официальные. Можно решить дилемму и так: «большая» история будет правдивой, если она не ломает, а дополняет наше моральное чувство. Что бы ни говорила официальная идеология, а рассказы танкистов о Великой Отечественной другие, чем о вторжении в Чехословакию в 1968 году.

Но никакая логика, никакая метафизика не помогут найти формулу, по который вычисляется правда. Человек, как говорил тот же Герцен, одновременно и лодка, и парус, и ветер. Искренность семейных историй не в том, что они ближе к фактам и событиям, чем официальные версии. В них не меньше идеализаций и преднамеренных умолчаний. Но они предлагают образцы опыта, на который мы опираемся. Мысль о том, как бы на моем месте поступил отец, дед или прадед, — сильнее, чем подсказки из телевизора или учебника.

Новости партнеров

«Русский репортер»
№42 (72) 6 ноября 2008
Идеология
Содержание:
Частная правда

От редакции

Фотография
От редактора
Вехи
Актуально
Путешествие
Фотополигон
Реклама