Сергей Готье: больного нельзя оставлять в покое

Москва, 23.09.2010
«Русский репортер» №37 (165)
Директор института трансплантологии и искусственных органов имени академика В. И. Шумакова

Когда вы вступали в должность, коллеги обещали вам «три года кошмара и два — ужаса». Первые два уже прошли. Обещание сбылось?

К счастью, нет. Но трудности и их преодоление стали образом жизни.

Что бы вы назвали достижениями российской медицины за последний год?

Возврат на государственном уровне к профилактике болезней, пропаганде здорового образа жизни. А если говорить о трансплантологии, то существенный рост числа операций. Как вы знаете, мы потерпели фиаско в начале 2000-х, когда из-за дела двадцатой больницы был нанесен огромный вред всей существующей системе трансплантологической помощи (речь идет о нашумевшем уголовном деле против врачей, которых прокуратура обвинила в попытке убийства пациента ради его органов, но суд их полностью оправдал. — «РР»).

Каков ущерб от этого дела, если посчитать количество несделанных операций?

Операции практически прекратились. Ситуация нормализовалась только в последние два года. Сегодня мы чувствуем, что у Мин­здрава стали доходить руки и до трансплантологии.

В чем это выражается?

Например, при Минздраве восстановлены должности главных специалистов по различным направлениям медицины.

Вы — главный трансплантолог России. Вы чувствуете, что ваше мнение имеет вес при принятии государственных решений?

Да, мои оценки принимаются Минздравом в качестве отправной точки для выработки решений. Это очень удобно, потому что дает возможность решать многие проблемы напрямую. Один из существенных сдвигов последнего времени — это организация финансирования по так называемым квотам. Кроме того, Минздрав очень активно взялся за разработку законодательства в области трансплантологии. Без этого улучшить ситуацию кардинально и увеличить количество проводимых операций в разы, как хотелось бы, невозможно. Мы находимся в той стадии общения с Мин­здравсоцразвития, когда свет в конце тоннеля все-таки виден. И это позволяет не опускать руки.

Моя бабушка — врач все время говорит моей маме — врачу, что «вот раньше» были настоящие доктора, а сейчас выродились. Ваши дети тоже врачи. Вы можете им сказать то же самое?

Нет. У меня есть ощущение, что в любом поколении врач должен очень хорошо и долго учиться. Тогда он станет «настоящим». У меня в институте работают много молодых врачей, некоторые из них являются детьми моих коллег. У нас в медицине это же принято — продолжение династий. И среди этих молодых людей есть хорошие врачи и есть очень хорошие, которые умеют то, чего прежде
никто не умел.

По степени общественного презрения к себе врачи еще отстают от милиционеров, но уже почти догнали журналистов. Вам не кажется, что пора предпринимать какие-то усилия по улучшению профессионального имиджа?

Вы знаете, мне вот лично с плохим отношением к себе со стороны пациентов сталкиваться не приходилось. А по поводу усилий — денег надо меньше брать с населения, предлагая в обмен неквалифицированные услуги, вот и все. Среди врачей, как и среди журналистов и милиционеров, люди есть, к сожалению, разные. Одни работают за идею и потом получают за это деньги, а другие работают за деньги и без всякой идеи. И все зависит от того, что заложено в человеке с детства.

Не думаете, что имиджу профессии вредит круговая порука, когда один врач ни за что не признает ошибки коллеги?

Я думаю, такая корпоративность есть в любой профессии. Иногда действительно бывают ситуации, когда понимаешь, что твой коллега — ну полный идиот, и то, что он сделал с пациентом, заслуживает публичной порки.

Но не выступаете с ней?

С публичной нет, с индивидуальной — да. Стараемся как-то сгладить ситуацию… Проблема в том, что в нашей стране не развито влияние профессиональных общественных организаций. Если ассоциация трансплантологов США, например, скажет, что такой-то врач не имеет права занимать должность, он — профессиональный труп. У нас такой силы ассоциация врачей не имеет. Минздрав только делает первые шаги в этом направлении.

Может ли врач быть общественной фигурой без ущерба для профессии?

Это зависит от возможностей личности. Возьмите того же Лео Антоновича Бокерию. Организатор медицины, член Общественной палаты и к тому же великолепный хирург, который из операционной не вылезает… Как ни позвонишь — он на операции. Это же огромный нужно потенциал иметь, чтоб все успевать.

За рубежом врачи иногда становятся государственными деятелями, например Че Гевара и Альенде. У нас чаще идут в писатели. Почему?

Наверное, там больше возможностей для публичной деятельности. А писателями становятся, я думаю, потому что много пищи для размышлений. Да и медицинское образование в России достаточно широкое, оно способствует появлению не только профессиональных мыслей. Мне, например, очень хочется написать какую-то художественную вещь, и сюжетов вокруг достаточно. Некогда только сосредоточиться.

Тогда поделитесь пока размышлениями. Например, о профессиональном цинизме.

Слава богу, я не приобрел цинизма, который обычно сопровождает накопление опыта в медицине. Для лечащего врача, который имеет дело с пациентами, очень важно не ставить для себя точку в лечении, даже если кажется, что больной неизлечим и должен умереть. Нельзя опускать руки. Медицина не математика. И у нас бывали случаи, когда выкарабкивались из практически безнадежных ситуаций только за счет того, что больного не оставляли в покое. Поэтому, когда врачи мне говорят: «Ну, будем его отпускать», — я всегда возмущаюсь. Что значит «отпускать»? Давайте лечить.

У партнеров

    «Русский репортер»
    №37 (165) 23 сентября 2010
    Элита России
    Содержание:
    Фотография
    От редактора
    Вехи
    Репортаж
    Путешествие
    Реклама