Франкенштейн и Лариса

Москва, 02.09.2010

Я повсюду вижу счастье,
и только мне оно не досталось.
Я был кроток и добр;
несчастья превратили меня
в злобного демона.
Сделай меня счастливым,
и я снова буду добродетелен.





Мэри Шелли

одна

«Матильда» к ней так и не приклеилась. Настоящее имя — вот единственное, что ей в себе нравится. Не плачь, Маша, я здесь, не плачь, солнце взойдет, мурлыкал Гребенщиков, пока она во втором ряду размахивала зажигалкой — и в эти пять минут была собой даже довольна, но уже после концерта все снова кисло, и даже походка какая-то слишком бойкая, как у солдатика. Учителя с ней носятся, но ей не лень только писать сочинения, и желательно не по программе — про Родиона Романовича пусть эти дегенераты друг у друга списывают. Аркадий Долгорукий в эпоху возвращения капитализма гораздо интереснее Раскольникова, а мечта о том, чтобы стать Ротшильдом, — оказалась долговечнее и ужасней коммунистической готовности убить за идею, — выводит она на третьем листе и сразу же сомневается. Может быть, надо зачеркнуть «стать» и написать «сделаться», в девятнадцатом веке ведь именно так говорили. Она зачеркивает и мелкими-мелкими буквами, очень старательно пишет сверху: сделаться Ротшильдом.

Мать через каждые пять минут появляется у нее в комнате. Пока она слушает радио в наушниках, притворяется, что доделывает уроки или перекладывает фотографии, это еще терпимо, но когда от визгливого голоса — с кем ты болтаешь! тебе завтра вставать! — невозможно закрыть телефонную трубку, и там все в подробностях слышно, — тогда уже хочется не отлаиваться, а убивать. В этот раз, слыша педагогический топот, она мстительно ждет под дверью. Мать, взмыленная, как на пожар, влетает, ищет ее глазами, но не успевает найти. Выйди отсюда! — сегодня она нападает первая, и дрожащая рука, нацеленная на щеку, попадает куда-то в ухо. Пальцы отбиты, но перед глазами что-то салютоподобно взрывается и с минуту еще горит. Поверженная родительница только булькает, выдыхает так, что почти свистит. Наконец, уронив стул, дезертирует с поля боя. Как же она похожа на меня, когда не знает, что делать, — думает Маша, и мерзкая мысль изгаживает ей победу.

другая

Дурацкое какое имя — Лариса, лучше бы назвали Машей, — но зато это единственное, что ее в себе не устраивает. Рост, вес, блондинка — все так, но везде через раз попадается, а вот она еще умеет покладисто и длинно смотреть. Иногда учитель какой-нибудь крысится нервно, хочет не просто тройку поставить, но и гадость сказать, Мармеладов, мол, пора бы вам знать, был не у Гоголя, но только поймает ее тревожный, вопросительный взгляд — и вот уже сдулся, обмяк, как после валокордина, вы прочитайте до пятницы, четыре с плюсом. Отец синячил; один раз его сгребли на улице и наутро не выпустили, довели до суда за то, что он якобы избил милиционера — хотя какое там, отец щуплый, высохший даже, а потерпевший похож на штангиста, да и пыхтел точно так же. Судья зачем-то спросил ее, хорошо ли они живут. Хорошо, честно сказала она, а смотреть на судью не стала, и отца признали виновным, правда, дали условный.

Мать после того случая перестала звонить его друзьям и уговаривать, чтоб хоть по выходным не дружили, перестала собирать на московского врача и деловито рассказывала про покаяние, про то, что болезни, кроме грехов того, кто болен, питаются и грехами ближнего, и потому они с Ларисой просто обязаны поехать и снять грех со всей семьи. Некрасивое утро, февраль, станция «Перловская»; она покорно тащится за матерью, и только на площади у памятника царю, где происходит чин покаяния, вдруг прибавляет шагу и оказывается там даже раньше нее. Под ногами Николая человек сто — китайские пуховики, капюшоны, вязаные шапочки, — и молоденький священник с микрофоном торопливо перечисляет: Господи, помилуй нас и прости за празднование языческих по содержанию и сатанинских по сути, антирусских, антихристианских праздников, а именно: Но­вого года, 14 февраля — праздник блудников и развратников, 8 марта — иудейский праздник пурим, день вавилонских блуд­ниц, 1 апреля… Прости! — хором бухают пуховики и крестятся, крестится и мать, она делает это так же деловито, как до этого объясняла про грехи, так, как будто она и не кается вовсе, а жарит картошку или обзванивает морги.

Хоть бы кто-нибудь после этого и вправду выздоровел, — и Лариса весело запрокидывает голову, пытаясь заглянуть в глаза императору.

одна

Подалевич целыми днями сидит дома и пишет роман, роман называется «Полутона». Хуже, что он сидит и ночами, так что Маша, его жена, врывается то и дело на кухню и вопит, что она не готова всю жизнь спать одна и не будет ли лучше, если она разобьет компьютер. Подалевичу плевать на ее излияния. Если сейчас он даже не повернет к ней голову от экрана, то через десять, максимум пятнадцать минут — она приползет снова, но уже измученная страданиями и страхом, что ее никогда не простят. Уходя второй раз, она не хлопает дверью, а прикрывает ее так бережно, словно за ней спит младенец. Детей у них не будет, пока он не закончит «Полутона». Подалевич — будущий Пруст, и все это знают. 

С двенадцати до шести она зарабатывает ему и себе на настоящее, редактируя другие романы, все больше любовные. Снежною королевой стала я, любить не хочу я тебя, сердце застыло мое навсегда и душу метель занесла, грустит красивая, умная, добрая и очень богатая героиня, грустит и Маша, потому что автору платят больше, чем редактору, хоть ненамного, а больше. Вечером ей так тошно от сердец и метелей, что она, едва войдя, бессмысленно стоит в прихожей, наступив сапогами на тапочки. Ты вообще когда-нибудь думала о том, как ты выглядишь? — только и спрашивает Пруст, не сразу заметивший ее появление, и даже не ждет ответа, уткнувшись в начало второй главы. На плече у нее висит сумка в виде собаки, с молнией на спине и ушами-карманами, собака смотрится в зеркало вместе с ней и, похоже, не находит там ничего замечательного — ну да, умная, вынужденно добрая, но на красивую и очень богатую отражение точно не тянет. Тем не менее, когда Маша с собакой все-таки выходят из ступора, в комнате вместо них оказывается снежная королева. Подалевич бодро редактирует свои полутона и еще не знает, что всю оставшуюся жизнь спать один будет он.

другая

Я человек принципа, говорит он каждый раз, когда она портит ему настроение, я человек принципа, никогда никому не изменял и ни разу не предал, умею отвечать за свои слова и заставлю тебя вести себя со мной так же. Она учится на юридическом, и он точно знает, до скольки у нее пары. Дорога до дома занимает в среднем сорок минут, пять минут — это максимально допустимое опоздание. Если он на работе, у себя в клубе, — она должна позвонить ему с домашнего номера. Подозрения все равно возникают, конечно, и она сама отдает ему телефон, чтобы он видел все вызовы и сообщения. К сожалению, она могла сразу стереть что-то важное, и ничего не докажешь, но в последнее время он стал грозить ей, что друг его, из службы чего-то там, обещал по ее номеру распечатки и детализацию. — Хочешь, я сама закажу? — заботливо спрашивает она, и друг на время теряется. Правда, у нее где-то в здании института (а куда вероятнее, у подруги) может быть спрятана вторая сим-карта. Эта версия уже месяц не дает ему покоя.

Если бы тот судья, который дал папе условный, спросил ее сейчас — как они живут? — она ответила бы то же самое, и нисколько не соврала бы. По воскресеньям они ездят и покупают ей глупости, все, какие она захочет, и даже в постели, хоть она и видит, что он возбуждается только когда ей не нравится, она не хочет, ей больно, — он все-таки явно старается этим не злоупотреблять. В клубе, если ей нужно взять у него деньги, ей разрешается дойти до офиса и обратно, тут одни пьяные пиндосы, хачи и шалавы, не смотри лишний раз по сторонам и сразу зови меня, если начнут приставать. Мужу некогда; она берет конверт у охранника и пробирается мимо бара. — Хидден бьюти! — громко говорят в ее сторону узкие очки с бакенбардами. Голос у него трезвый, насмешливый. — Йес, итс ми, — сразу соглашается Лариса, но, вместо того, чтобы бежать дальше, останавливается и терпеливо ждет, что он скажет ей дальше.

одна

Первая операция — нос, дальше грудь, третья — губы. Четвертая, самая главная, затянулась — Сомик твердит, что страдает, но бросить Селедку он все еще не готов. Безупречно страдает: на Сомике три уголовных дела, и он мигрирует по Средиземному морю, виновато шевеля бухгалтерскими, как у Ходорковского в 1990-х, усами — пятнадцать лет прожили вместе, ты чувствуешь меня, как никто, ты поймешь. Динамитом глушила бы. Но видятся они редко, и от присвоения даров моря ей вечно приходится отвлекаться. В основном на романы, подписанные «Матильда Кшесинская», — про красивых, счастливых, богатых, добрых, умных, здоровых и молодых, тех, которые не собирают в коробочку чеки из супермаркета и не думают про Селедку, но зато все время покупают, покупают, покупают, обнимаясь и хохоча, друг другу самые дорогие вещи, в то время как автор восхищается ими и слегка презирает, но чем сильнее чувствуется это презрение, тем больше читателю хочется быть, где они, быть там, с ними, хохотать, обниматься и тоже что-нибудь покупать. Или вот еще телепередача — сначала показывают светский прием, а потом она комментирует, но тут уже ее презрение — к зрителям; если вы не можете себя сделать, то вы компост, телезрители, вы — перегной, дело ваше — хлебать свою водку, завидуя, или выгрызть у жизни все, говорит она в камеру с нежной мечтательностью.

Как ей хочется грызть Селедку! Увы, злая книга по психологии утверждает, что если вы ловите рыбу — притворяйтесь, что маетесь на берегу просто так, вам ведь нравится это — годами сидеть и разглядывать воду, не так ли? Все так: она выучила наизусть, что так ценит свою свободу, что не хотела бы связывать и т.п. Чтобы как-то развеяться, соорудить на своем одиноком компосте праздник, она льет вино на голову официанту (приносить надо то, что заказывали, а не то, что вы мимо несли!), пытается задавить парковщика (я тебе покажу «мы собираем штрафы, вы не туда встали», ты кости свои собери, гнида!), вычеркивает из списка живых стюардессу (ах, лишняя сумка? — смотри, я сейчас наберу этот номер, и через десять, самое большее через пятнадцать минут тебя вперед ногами сдадут в багаж, поняла?) Но когда Сомик ожидаемо отплывает от столика на позвонить — это их ритуал, звонок как бы по делу, — тогда нужно не доставать динамит и терпеть. Ритуал отменен по тревоге, селедкин сын заболел — и весь их нескончаемый разговор про анализы и больницу идет прямо при ней. Не забудь, тебе нравится молча сидеть и разглядывать воду в стакане. Но когда начинается про как ужасно, что я не могу быть сейчас с тобой, с ним, обними и скажи, что люблю, — тут она вдруг сдается. Да, жизнь — парковка, но штрафы выписывает здесь она. — Чтоб он сдох, твой пащенок! — впервые Матильду Кшесинскую слышит не только он, но и Селедка в трубке. Для ссоры, как и для школьного сочинения, она ищет незамусоленные слова.

другая

— Lara, — говорит он, — Lara, Boris Pasternak, ну хоть это ты знаешь? — Знаю, — уверенно отвечает Лариса, — есть такие стихи.

Вообще-то он любит политику, а не поэзию, в газете, которую он делает, почти все слова сложные — американские шутки и ругань, и даже картинки смотреть неприятно — то трупы в крови, то голый президент Буш, то реклама массажных салонов. И если бы только реклама. По пятницам он исчезает, приходит под утро и, временно забыв русский, неубедительно шепчет, что должен был сделать репортинг с фактчекингом про Москоу найт лайф, ты не сердишься?   

Она не сердится.

А бывает и наоборот — набиваются гости, обязательно чокаются пивными банками, девушки озираются хищно и недоверчиво, вызвав Ларису на кухню, допрашивают: че, ты давно у него тут живешь, чего он в Москве-то торчит, да ну ладно, ну что он тут любит, что тут можно любить, он хоть не обижает тебя?

Он не обижает.

Все расходятся, этот — похожий на футболиста, только плечи не накладные, она теперь даже правила знает, — последний. Они вышли на балкон и обсуждают ее, но, кроме своего имени, она ничего не понимает, слова снова все сложные, как в газете, футболист о чем-то спрашивает и стесняется, спрашивает и оглядывается на нее.

— Найс ту мит ю, бай, — гладко, почти без акцента выговаривает она, и, пока он еще не в лифте, длинно на него смотрит.

одна

Последнюю надежду зовут Ильяс Гаджиевич, он дагестанский Ротшильд и был замминистра еще при Горбачеве, она видела его торговый центр, а про все остальное ей не говорят. Ильяс Гаджиевич больше всего на свете любит рассуждать про уважение, потому что если человек состоялся в жизни, если он уже в возрасте, то его все уважают, а если кто-то не хочет показывать свое уважение и пытается вести себя так, как будто только он один в центре мира, то люди его быстро поправят, и он сразу начнет уважать тех, кто старше и кто состоялся в жизни, ведь когда ты уважаешь их — ты уважаешь и себя… это было только самое начало его рассуждения, но дальше она не слушала — кивала, конечно, внимательно, но на самом деле не слушала. Она бы даже за ним записывала, если б ему хотелось — но этого пока не требовалось, только беседы об уважении и медленные танцы. Медленные-то они медленные, но одна газетная обозревательница уже обозвала ее «канканирующим собесом, которому в вихре страсти следовало бы опасаться перелома шейки бедра». Попадись мне теперь — перелом обеспечу и шейку сверну.

Она видит обозревательницу у женского туалета, та пытается проскочить, отвернуться, но поздно, в ухо врезается сумка, визг, обморок, перед глазами что-то салютоподобно взрывается и с минуту еще горит, хорошо бы добавить, но мешают охранники ресторана, мешают охранники Ильяса Гаджиевича, да чем они все недовольны, разве это про них пишут всякую дрянь, так, они отвлеклись, дай-ка я ей ногой, а ну поверещи у меня, и еще раз ногой. Ее еле выводят.

Получив на другой день сообщение — «я больше не могу тебя уважать», она растерянно смотрит на официанта, которому заказала кофе. — Чай матэ, как вы просили, — торжественно объявляет официант. Но вместо того, чтобы крикнуть ему все, что она о нем думает, уронить стул и уйти, она тихо пододвигает к себе белую чашку с розочками, опускает к ней голову, дует и осторожно, совсем не глядя по сторонам, пьет.

другая

Что это за город такой — Нджамена, она даже на карте его никогда не видела; тем не менее, они едут в Африку.

У нее еще куча дел здесь — по понедельникам и четвергам, после лекций, она работает в бесплатной юридической консультации. Проблемы у тех, кто к ней приходит, всегда одни и те же: восточный Гарлем, отец не просыхает, а теперь еще шьют нападение на полицейского.

На новом месте все проще: в каждом отделении фонда они инспектируют офис, палаты, вакцины и документы, знакомятся с администраторами и врачами. Больные, человек сто, собранные в конференц-зале у бюста его прадедушки — гордого каменного старика, сходства минимум и только плечи похожи, — разглядывают ее с таким ужасом, словно бы именно ей и решать, кому гибнуть, а кому еще жить с безнадежной своей болезнью. Хорошо бы, чтоб кто-нибудь, ну хоть кто-нибудь, прямо сейчас — взял и выздоровел.

Это было бы лучшим началом ее медового месяца.

Новости партнеров







Как столица помогает арендаторам

Почти 18 млрд рублей было выделено из бюджета Москвы в 2020 году на поддержку арендаторов городской недвижимости в связи с пандемией.

Запуск маркетплейса позволит ММК существенно нарастить онлайн-продажи

ПАО «Магнитогорский металлургический комбинат» планирует в начале 2021 года запустить собственный маркетплейс – электронную платформу, где покупатели смогут заказывать металлопрокат и метизы онлайн

Мировые эксперты представили достижения «Индустрии 4.0» на конференции по цифре

Мировые лидеры цифровой индустрии, ведущие университеты и научно-исследовательские центры представили на конференции достижения в области цифровизации и поделились опытом внедрения разработок в крупных транснациональных и отечественных промышленных компаниях

Аналитики данных захватывают рынок труда

В ближайшие пять лет одной из самым популярных вакансий станет специалист по обработке данных. В целом, для рынка это не новость, а вот для молодых специалистов, получивших образование совсем в других областях – большой вызов

Мясо вместо танков

Поставки российской сельскохозяйственной продукции за рубеж уже превысили доход от экспорта оборонно-промышленного комплекса. О том, как Россельхозбанк поддерживает это наступление, рассказывает первый зампред правления банка Ирина Жачкина

Живучий Honor для всей семьи

Производитель мобильных и носимых гаджетов Honor выводит на российский рынок новый смартфон Honor 10X Lite с блоком камер из четырех модулей и самой быстрой зарядкой, доступной в среднем ценовом сегменте. «Эксперт» разобрался в ключевых особенностях новинки и выяснил, почему стоит обратить внимание на новый смартфон.

«Векторы развития медицинского бизнеса. Быть первым: преимущество или испытание?»


Новости партнеров

Tоп

  1. Чубайс не ушел под Шувалова
    Кабмин устроил большую чистку среди институтов развития. Причем с некоторыми решили не церемониться — их просто ликвидируют. Некоторые — объединяют. Иногда — в довольно странные гибриды
  2. Возможна ли российская школа без «Войны и мира»
    Рассмотреть возможность убрать огромные тома таких классических литературных произведений, как «Война и мир» и «Тихий Дон» из школьной программы предложила доцент Московского городского педагогического университета (МГПУ), кандидат филологических наук Ирина Мурза. Предложение немедленно вызвало бурную дискуссию в СМИ, педагогической, филологической и родительской среде, дойдя даже до Госдумы
  3. Армения. На пути к катастрофе
    Как Никол Пашинян довел Армению до военной капитуляции и почему он до сих пор у власти
Реклама