Человек в своей тарелке

Алексей Зимин
24 апреля 2000, 00:00

Погиб человек, научивший нас обедать

Убит 76-летний Вильям Похлебкин. Его зарезали, видимо, с целью ограбления. Классик отечественной кулинарной мысли закончил свои дни так же трагически нелепо, как когда-то математический классик - Архимед. Архимеда закололи мародерствующие римские легионеры.

Смерть Похлебкина - это дюжина ножей в спину кулинарной революции. Это личное оскорбление, нанесенное каждому, кто не признает венцом творения прогорклые щи и макароны по-флотски. Архимеду приписывали намерение сдвинуть Землю. Он вроде как покушался на это дело, если, конечно, кто-нибудь предложит ему подходящую точку опоры и достойный рычаг. Просьб Архимеда не услышали.

Похлебкин никогда и никого не просил об одолжениях. Но он сдвинул пласты русской культуры, имея в руках простой поварской половник, а под ногами - ни малейшей опоры.

Сон в холодную летнюю ночь 53-го

Однажды у нас была прекрасная эпоха, когда деревья были большими, а за рекой, в тени деревьев, свинарка и пастух играли шумную свадьбу в Малиновке. Столы были накрыты с веселой гоголевской щедростью: пузатые картонные тыквы, румяные яблоки из папье-маше, хрустящие гипсовые огурцы, глиняные окорока и плечистый вазон изобилия, сработанный умельцами "Ленфарфора" по гарантийному письму из Госкино. А еще у нас была книга про то же самое. Тяжелый серый фолиант с тиснением, цветные пятна натюрмортов, проложенные папиросной бумагой, сотни страниц о вкусной и здоровой пище и о том, что жить вообще-то стало лучше.

В идеологии позднего сталинизма "Книга о вкусной и здоровой пище" играла роль, вполне сопоставимую с "Кратким курсом истории ВКП(б)", не говоря уж о такой ерунде, как ВДНХ и московские высотки. Она рассказывала о чудесном преображении земли, которое случится под руководством партии, о том, как беззаветно под этим руководством расцветут все цветы и нальются соком привитые Мичуриным сливы. Она наделяла коммунистический миф плотью, а завтрак микояновскими сосисками наполняла смыслом евхаристии.

Человек со странным именем и говорящей фамилией Вильям Похлебкин ненавидел эту книгу.

Его борьба

Похлебкин взялся за писания о еде уже после того, как в Одесском порту причалил первый сухогруз с американским зерном, и много позже XX съезда. Первая работа - "Чай" - появилась на прилавках в год Пражской весны и сразу произвела большое брожение в умах. Она была "как песня, которую никогда не слышал, но слова которой втайне знал". Потом была книга "О пряностях", многочисленные выступления в "Неделе". Но Похлебкин только пристреливался, чтобы ровно через десять лет ухнуть настоящим шедевром кулинарной мысли - "Национальными кухнями наших народов". Монополии "Книги о вкусной и здоровой пище" пришел конец.

При этом стоит заметить, что Похлебкин не воевал с персонифицированным в "Книге" образом Империи зла. Его борьба лишена религиозной или антикоммунистической подоплеки. Пустые полки и гнилые сливы и без Похлебкина убедительно демонстрировали несостоятельность режима и тщету всяческих на него надежд. Но Вильяма чрезвычайно раздражало другое. Даже лишенная своего мистического ореола "Книга" все равно оставалась мифом, а вернее, враньем. Дело в том, что в этой книге нет и полуслова о вкусной и здоровой пище. С ложью Похлебкин боролся самым элементарным способом - начав писать о еде правду.

Глазами едока

Империя начинается не в метрополии, а на окраине. Именно там - настоящая жизнь. В какой-то момент эта нехитрая социальная география стала общим достоянием. Оттепельные москвичи ехали за туманом и за запахом тайги, зачитывались писателями-деревенщиками и от души топтали злодея жука на шести орудьевских сотках. В путешествие отправился и Похлебкин.

Но он был не фантазером, а историком, причем материалистом. И поэтому вернулся из своего путешествия, как Марко Поло. Не только с рассказами о чудесах, но и с карманами, набитыми всякой удивительной всячиной. Цветками гвоздики, ароматами тимьяна и оливкового масла, звездочками аниса и китайским чаем, узбекским бешбармаком и марсельским буйабесом. Но самым главным, что он извлек из своего заплечного мешка, была русская кухня. В своем подлинном обличье, описанная нормальным человеческим языком.

Поколения, убежденные "Книгой" в том, что "здоровому организму необходимы так называемые балластовые вещества, которые состоят преимущественно из клетчатки и пектина" и что лучшей приправой является горчица Майкопской консервной фабрики, прочитав похлебкинскую "Кухню наших народов", были ошеломлены едва ли не больше, чем Нобелевский комитет солженицынским "Архипелагом". Идеологически выверенные рецепты из "Книги о вкусной и здоровой пище" в сравнении с барочной звукописью поварских прикладов Похлебкина звучали так же фальшиво и куце, как рассуждения о правах человека с партийной трибуны. И страна с каким-то неофитским, что ли, трепетом взялась за половники.

Для десятилетиями выстраиваемой системы общественного питания опусы Похлебкина стали окончательным приговором. Потому что кухня вслед за природой не терпит пустоты. Все равно какой: прилавков или мыслей.

Глазами читателя

Книги Похлебкина - это не только блистательное руководство по хаус-кипингу, но и доселе не известный в наших палестинах род беллетристики.

Кулинария - превращение природы в культуру. Похлебкин сделал это превращение фактом языка. Сделал - с основательностью тезауруса. Потому что вслед за Томасом Манном полагал, что лишь одна основательность может быть занимательной. И он же первым замахнулся на священный девиз русской интеллигенции "Пушкин вместо масла", написав: "Мы жуем и не отдаем себе отчета, что эта сфера не менее важна, чем литература, религия и даже мораль - вместе взятые. Ибо без обеда нет беседы. Нет мысли, нет вдохновения, нет полета фантазии, нет гениальных прозрений, нет открытий и изобретений. Нет жизни, наконец".