Случай из жизни баяниста Михеичева

Сергей Мостовщиков
25 сентября 2000, 00:00

Антинаучный трактат об океаническом происхождении граждан России

Двенадцать безжалостных лиц смотрели на меня со стены. Двадцать четыре глаза, умевших видеть и понимать. Скрыться от этих глаз было невозможно. Дело происходило на третьем этаже гостиницы "Салют" в самом центре небольшого русского города Орел. Я как раз вышел из лифта и повернул налево, чтобы отыскать свой номер. И прямо в холле натолкнулся на этот стенд. Он был озаглавлен просто и весомо: "Писатели-орловцы". Орловцев было двенадцать.

Механически я прочитал подписи под портретами: А. Фет, И. Бунин, Л. Андреев, М. Пришвин, И. Новиков, Т. Грановский, Д. Писарев, М. Вовчок, В. Кириевский, П. Якушкин, И. Тургенев, С. Лесков. Внутри у меня все похолодело. У русских писателей есть одна жуткая особенность. На портретах они почему-то получаются похожими на прокуроров, мучительно размышляющих о выборе меры пресечения. Откуда все они взялись здесь? Зачем так смотрят на меня? С перепугу мне даже показалось, что все орловцы бородаты. Включая женщину-писателя М. Вовчок, не знаю точно, что написавшую. Я спрятался от них в своем номере.

Глупость

Человеческая глупость, особенно в сочетании с ленью, часто дает хорошие результаты. От нечего делать любой бездельник способен совершать самые неожиданные поступки. Я понял это, когда ни с того ни с сего решил поехать в город Орел. Странная эта идея сразу представилась мне благородной и изнурительной одновременно. Хотя бы потому, что для начала за сто с небольшим рублей следовало купить билет на электричку и потом четыре с половиной часа истязать себя тряской с Курского вокзала в незнакомом направлении.

Пытка неудобствами казалась мне верным способом понимания смысла жизни. Утомительная дорога, рассуждал я, уже сама по себе - подвиг. Совершив его, исследователь получает награду в виде недорогой гостиничной койки, печальных окрестностей и провинциальных нравов. Непринужденно беседуя с горожанами, порывисто вдыхая чистый воздух, цокая языком и меланхолически покачивая головой, он вполне может сойти за дерзкого первооткрывателя. Что ж еще было нужно от жизни такому бездельнику, как я? Конечно, я сразу собрался и поехал в Орел.

Планы мои насчет истязания себя дорогою, впрочем, сразу оказались напрасными. Это было нечто невиданное. Вместо паровоза, пахнущего немытым подъездом, у перрона стоял чуть ли не самолет. Электричка была покрашена серебристой краской, внутри расставлены авиационные кресла со столиками перед ними, в проходе постелена ковровая дорожка, а к потолку приверчены телевизоры. Стюардесса в форменной одежде, принявшая у меня билет, сказала, что есть еще буфет с подачей пива и туалеты. К этим обстоятельствам сразу же прибавилось следующее, не менее странное: электричку до отказа наполнили пассажиры, разложившие перед собой сборники сканвордов "Тещин язык". Свободных мест не было. Все человечество явно собиралось в Орел с какой-то необъяснимой пока еще целью.

Это окончательно убедило меня в правильности принятого решения. Орел определенно становился загадочным местом, городом исполнения мечты. Как знать, быть может, там сбудутся и мои несложные желания. Жаль только, что их у меня уже не было. Пива и бутербродов я купил себе сразу. Каждый бутерброд был для порядка завернут в целлофан и снабжен особой бумажкой. На ней было написано что-то роковое: "ДЦРС М.ж.д. Время 16.30". На всякий случай я сверил с бутербродами часы.

- Мои спешат, - отметил я про себя с досадой.

Железнодорожный самолет тем временем тронулся. Стюардессы бойко скатали ковровые дорожки в рулоны, включили видеомагнитофоны с человеконенавистническим фильмом "Брат-2" и объявили, что курить запрещается в течение всей поездки. Через четыре с половиной часа метаний по туалетам с сигаретами я уже сидел в такси и ехал в гостиницу.

Напоследок я обернулся. Величественное здание орловского вокзала полукругом обхватывало площадь. Я вздрогнул, когда заметил, что при строительстве не обошлось без античных колонн. Человек, замысливший орловский вокзал, явно хотел жить у моря. Здание, бодрое, как профсоюзный санаторий, не прикрывало собою пути, а как бы стояло на берегу. Мне даже показалось, что я слышу звуки прибоя и сирены швартующихся лайнеров. Вокруг вокзала росли каштаны. Чертовщина какая-то, подумал я и отвернулся.

Номер, который мне дали в гостинице, был на третьем этаже. Всю стену перед лифтами занимал огромный цветной витраж. "Орел - город первого салюта" - сияла на витраже рубиновая надпись. Я поспешил в открывшуюся кабинку.

Баян

Орел оказался городом, на редкость необычным для России. Тротуары его были уложены красивой каменной плиткой, фасады небольших домов аккуратно подкрашены, а каштановые аллеи и цветочные клумбы создавали необъяснимое настроение морского курорта. К тому же вид у орловцев был такой, словно они никогда не посещают службу, рынок или районного невропатолога, а только степенно возвращаются с купаний.

В местных газетах я с изумлением вычитал, что в Орловской области уже наладили огранку якутских алмазов и собираются выращивать женьшень. А местный губернатор Егор Семенович Строев, любовно называемый соотечественниками Ягуаром Сэмэновичем, распорядился посадить в городе какие-то редкостные красные клены. Мэр Орла Ефим Вильковский, судя по слухам, кленов пока не нашел, но каждый день вставал в пять утра и мчался обустраивать город: следить за укладкой плитки, метением улиц и вырубкой тополей, досаждающих горожанам пухом.

Тем не менее три дня жизни в Орле не принесли никаких осмысленных результатов. Каждое утро, умывшись холодной водой (горячую объявления обещали с 6 до 9 утра, но безбожно лгали), я вооружался планом города и ходил с ним по улицам, надеясь совершить какое-нибудь меткое наблюдение. Однажды я даже наткнулся на презентацию колбасы в универсаме "Октябрьский". Посреди магазина стоял стол с вареной колбасой разных сортов, нарезанной тонкими треугольниками. В каждый была воткнута зубочистка, и миловидная девушка предлагала редким покупателям треугольники пробовать. Я попробовал. Оказалось, обычная колбаса.

В другой раз я обнаружил достопримечательность под названием "Замок 'Орлан'". Он использовался горожанами на войне "Кока-колы" с "Пепси-колой". Дело в том, что у каждой коммерческой палатки в Орле стоит красный холодильник с "Кока-колой", а напротив него, как в японской борьбе сумо, - обязательно враждебный синий холодильник с "Пепси". Чтобы не допускать на поле конкурентной битвы случаев мародерства со стороны оголтелого населения, холодильники запираются толстой железной палкой. Выдвигать и задвигать ее может продавец из палатки. Это изобретение и называется здесь замок "Орлан".

Но надо честно сказать, что многого это не объясняло. Точнее, это не объясняло совсем ничего, если учесть двенадцать писателей-орловцев, карауливших меня в гостинице. С каждым днем их взгляды становились все безжалостней. Казалось, они измываются надо мной, зная нечто такое, что я попросту не умел как следует разглядеть. Они явно знали об Орле что-то таинственное, иначе зачем бы было собираться тут в таком несусветном количестве. Да еще вместе с бородатой женщиной-писательницей М. Вовчок.

Мои же находки были жалкими. В коридорах областной власти я зачем-то раздобыл доклад о развитии торговли Орловщины на 2000-2002 гг. Он начинался со слов "Уважаемый Егор Семенович!". Дальше я не читал. Был еще сборник романсов 20-х годов братьев Покрасс и Юлия Хайта, купленный от нечего делать в киоске. В нотах я не понимал не бельмеса, а слова "Я вновь один, угасли грезы, прошла любовь, умчался сон, и ноет грудь, и льются слезы, о, как я жалок и смешон" доводили меня до исступления.

Хуже всего была местная газета "Просторы России". Там цитировали губернскую прессу столетней давности. Сообщалось о прибытии в Орел французского журналиста Пауля Готтикени, совершавшего кругосветное путешествие пешком. Пытаясь понять и описать Россию, он натер себе ноги сапогами. К тому же у него украли фотоаппарат. Заняв 17 рублей денег, француз ушел из Орла в Тулу.

Мне явно следовало предпринять что-нибудь энергичное. Подумав, я решил, что лучше всего будет поподробнее расспросить о городе знающих людей. Мне как раз посоветовали встретиться с доктором филологических наук, профессором Орловского государственного университета Екатериной Михеичевой. Сказали, что она - специалист по творчеству писателя-орловца Леонида Андреева. Это было весьма кстати.

Дом профессора Михеичевой стоял в самом центре, за бывшим обкомом партии, на пересечении бульвара Победы и Октябрьской улицы. Я быстро нашел квартиру. Доктор филологических наук оказалась высокой красивой женщиной. Она познакомила меня со своей семьей - дочерью Ириной, актрисой местного драмтеатра, и мужем Виктором, работником музыкального училища.

Мы выпили чаю и поговорили вначале на отвлеченные темы. В кино в Орле никто не ходит. В драмтеатре висит люстра за 57 тысяч долларов - губернатор велел повесить на всякий праздничный случай. Но, несмотря на люстру, Шекспир особенного ажиотажа не вызывает. Самый популярный спектакль называется "Семейный портрет с посторонним". Это простенькая пьеса про обывательскую жизнь. Некоторые смотрели уже по восемь раз. Молодежь посещает танцы. В городе есть популярная рок-группа "Волосатые ворота". Подразумевается, что эти ворота - глаза. Многим нравится.

- Послушайте, а откуда у вас столько писателей-орловцев? - спросил я наконец. - На один небольшой город слишком уж катастрофическое количество. Что они тут делали?

- Сложно сказать, - ответила профессор уклончиво. - Может быть, природа?

Это был скорее вопрос, чем ответ.

- А что у вас с природой? - спросил я.

- А у нас прекрасная природа.

В этот момент муж профессора, Виктор Михеичев, довольно пристально посмотрел на меня. Мне показалось, он пытается решить, справлюсь ли я с тем, что он сейчас скажет.

- А хотите я сыграю вам на баяне? - спросил он после недолгой паузы.

- Витя! - сказала ему доктор филологических наук. - Ну что ты, в самом деле!

- А что такого? Хотите?

Сердце у меня отчего-то сжалось.

Океан

Баян, если вы его когда-нибудь видели, - нечеловеческое изобретение. Черный ящик с мехами и немыслимым количеством кнопок. Играющий на баяне затягивает мехами воздух и нажимает на определенные кнопки. От этого воздух становится тугим и дрожащим. Там, внутри черного ящика, из призрачной субстанции он превращается в стон, в приговор, в громогласное послание смертным. Все печали, победы, тайны, разочарования и радости мира, вся низость и величие человека, его жизнь и смерть, обычно скрытые в безмятежной атмосфере, сжимаются мехами и выдавливаются наружу. Их можно слышать теперь, их можно чувствовать, их можно почти что видеть наяву. До тех, по крайней мере, пор, пока они снова не рассеются в воздухе.

Баян ужасен и непостижим. Как, скажем, печка СВЧ, которая превращает обычный воздух в ультразвук и им изменяет мир. Например, разогревает котлету. Человек ничтожен без баяна, как он ничтожен без печки СВЧ. Он может набрать в себя побольше воздуха, напрячься и кричать о своей загубленной жизни весь остаток дней. Однако же котлета и весь остальной мир останутся безучастными. Но человек не так уж жалок, когда у него есть баян. Баян велик. Баян коварен. Баян неподкупен. Он служит величию людей, беспомощных перед силами вечности.

Итак, Виктор Михеичев достал свой баян. Черный блестящий механизм глотнул орловского воздуха и наполнил комнату сиплыми звуками. По причине малой своей образованности не могу вспомнить ни автора исполнявшегося произведения, ни его названия. Могу, однако, поклясться, что музыка рассказывала о том, как заслуженный артист России, лауреат премии Ленинского комсомола Виктор Михеичев лишился трех тысяч рублей.

Смысл рыданий черного инструмента сводился к тому, что Виктор Михеичев в свое время играл в составе орловского трио баянистов вместе со своими товарищами Михаилом Репкой и Анатолием Кочергиным. Слава их была настолько повсеместна, что судьба и коммунистическая партия предназначили каждому по трехкомнатной квартире в новом респектабельном доме на пересечении бульвара Победы и Октябрьской улицы. Нужно было только сдать Родине прежние, никчемные теперь жилища.

Ужас, однако, заключался в том, что у баяниста Михеичева была двухкомнатная кооперативная квартира. Ее можно было только продать, выручив от этого три тысячи рублей, весьма приличные по тем временам средства. Образ баяниста, получающего респектабельное жилище и остающегося при деньгах, чуть не разорвал мехи музыкального инструмента. Баян рыдал от безысходности. Квартиру Михеичеву, отцу будущей актрисы драмтеатра и мужу специалиста по творчеству писателя-орловца Леонида Андреева, не давали. До тех, по крайней мере, пор, пока баянисту не помог тогдашний заведующий отделом пропаганды и агитации Орловского обкома КПСС Геннадий Андреевич Зюганов. Он посоветовал сдать злополучные три тысячи рублей в Фонд мира.

Только музыка могла передать всю нелепость и драматизм ситуации. В ней было все: унижение, сомнения, поиски орловского отделения фонда, мертвенное молчание двух служащих там невинных старушек, услышавших сумму прописью, и ненависть кассирш сберкассы, принимавших и пересчитывавших купюры. Наконец, там были полные злорадства глаза школьных учителей, регулярно выводивших дочь баяниста Ирину перед классом.

- Вот, ребята, посмотрите на Иру, - говорили они, выполняя поручение администрации школы. - Ее родители совершили прекрасный благородный поступок. Они сдали в Фонд мира ТРИ ТЫСЯЧИ РУБЛЕЙ!!!

Вот такое это было простенькое музыкальное произведение, способное, впрочем, оставить иного слушателя равнодушным. Таких произведений каждый может набренчать с десяток даже на контрабасе. Но что значит талант исполнителя! В руках заслуженного артиста России, лауреата премии Ленинского комсомола Виктора Михеичева баян вдруг совершил нечто невероятное. Он взвыл от боли, звуки трех тысяч рублей с безнадежным звоном словно распались на триста тысяч копеек, триста тысяч копеек превратились в триста тысяч слез, горькая вода закипела, взметнулась выше крыш и чуть не залила собою весь свет. Я вдруг с ужасом понял, что не слышу больше музыки, а чувствую дыхание какого-то неведомого океана.

В один момент мне даже показалось, что я вижу валы, катящиеся от самого горизонта времен. Они пенилась, грохотали, обрушивали тонны соленой воды на безжизненный берег и отступали, оставив в полосе прибоя двенадцать писателей-орловцев. Литераторы были босы, ветер терзал их седые бороды. Каждый держал в руках замок "Орлан". На шее писательницы М. Вовчок висел фотоаппарат, украденный сто лет назад у француза Пауля Готтикени.

Строгие глаза орловцев говорили, что русский человек никак не мог произойти от обезьяны. Во-первых, ему было бы бесконечно лень проходить весь этот унизительный и никчемный путь эволюции. Во-вторых, даже если б это и было так, то всякий гражданин России был бы теперь суетлив, постоянно вертелся и чесался, стремился к человекообразной осмысленности своих действий и все время истошно кричал. Мы знаем, что это неправда.

Логика жизни русского человека, скорее всего, не подчиняется общепринятым земным законам, ибо Россия подобна океану, когда совершенно спокойному и величественному, а когда жестокому и буйному. Поэтому русский человек никогда не развивался на поверхности, а был прямо в нынешнем виде выброшен на берег стихией. Отсюда наши матерные частушки, протяжные песни, хороводы, напоминающие колыхания морской капусты, пренебрежение к дорогам и туалетам и полное отсутствие государственного мышления. Смысл жизни в России, цель ее развития - отнюдь не обустройство суши, а покорное ожидание возвращения обратно в океан. Только там и ждет нас долгожданный покой. Здесь никакого покоя нет. И не будет.

В этот момент все стихло. Океан исчез без следа, оставив после себя недоеденный торт "Чародейка", пустые чашки, скромную обстановку, потертый пол, выцветшие обои, Виктора Михеичева с баяном, дочь его, актрису драмтеатра, и жену, доктора филологических наук.

- Знаете, сколько мы выиграли жилплощади на этом деле? - спросил баянист Михеичев, откладывая в сторону инструмент.

- Нет, - ответил я честно.

- Девять квадратных метров, - сказал он. - Девять квадратных метров.

- Я, наверное, пойду, - засобирался я.

- Возьмите на память книгу, - сказал баянист Михеичев, протягивая мне небольшую розовую брошюру. "120 лет Орловскому музыкальному училищу" - было написано на обложке.

Перед отъездом я решил еще раз прогуляться по Орлу. Я пошел по улице Горького, размышляя о том, какие же дикие вещи может порою навеять баянная музыка неподготовленному слушателю. Впрочем, мои размышления продолжались недолго. Минут через десять улица закончилась небольшой речкой Орлик. Я повернул направо и пошел вдоль берега. Тропинка вскоре стала совсем узкой и вывела меня к подножию довольно высокого и крутого обрыва. Я поднял голову и вдруг понял, что это не обрыв. Судя по вымоинам в камнях, это был берег. Берег какого-то громадного водоема, на дне которого я сейчас и стоял.

Не могу сейчас точно сказать, обрадовался я или загрустил от этого открытия. Какими-то обходными тропками я забрался наверх и посмотрел вдаль. Видны были только деревья и спичечные коробки дач, прятавшиеся в них. Деревья колыхались, как морская капуста.