Я знаю, что вы делали в воскресенье вечером

Анна Наринская
20 января 2003, 00:00

Леонид Парфенов придумал телевидение эпохи путинского застоя

- У меня нет досуга смотреть в окно, чесать репу и думать: "Гляди ж ты, в сравнении с сентябрем прошлого года тенденция изменилась, а в сравнении с сентябрем позапрошлого она отличается уже в целом ряде общественных групп..." Этого я не умею и не знаю. Да, по-моему, к России с такой меркой и подходить нельзя. Ведь все, что происходит, у нас совершенно по-разному воздействует на разные поколения...

...Разговор с Парфеновым не задался с самого начала. Мои пусть слегка патетические и отчасти наукообразные, но, безусловно, абсолютно невинные вопросы вроде: "Как, по вашему мнению, изменилась рефлексия СМИ по поводу того, что происходит в стране?" - известного телеведущего явно раздражали. Или нет - скорее, они просто были ему неинтересны. А, как выяснилось позже, говорить Парфенов предпочитает только об "интересном". И в эфире, ну и, как видите, вне эфира тоже.

- Поколения это и есть у нас настоящие партии, прости Господи. Сорок - это одна судьба, а двадцать - это другая судьба. И это каждый раз разная Россия. Каждые десять лет разницы в возрасте сегодня означают новую Россию и новую судьбу.

- А та Россия, которая смотрит "Намедни", она какая?

- Да разная. Ну нет у нас, нет одной России. Ну не состоит Россия ни из одних Марф Посадниц, ни из одних Лидий Яковлевн Гинзбург. Она состоит из разного: немножко из Лидии Яковлевны, немножко из Марфы Посадницы, немножко из Марьи Ивановны, из деда Пахома с печки, из среднестатистического Сергея Анатольевича или Анатолия Сергеевича. "Много у нас диковин, каждый чувак - Бетховен". Была такая советская песня.

И если я буду обо всем этом постоянно думать, анализировать, постоянно рассчитывать, c какой мне ноги пойти, я буду, как та сороконожка, которая, подняв ногу, застывает в задумчивости. Я совершенно не склонен к самоанализу и теории. Я не знаю, правильно ли я понимаю время и правильно ли в соответствии с этим временем делаю именно то, что делаю сейчас. Наверное, нет. Потому что осенью две тысячи первого года, когда мы начинали делать нынешнее "Намедни", нам все говорили, что это дикость, что так нельзя и неправильно.

- Почему же эту "дикость" поставили в эфир?

На упреки типа "Старик, ты не учитываешь особенности ментальности" я обычно отвечаю: "Старик, а с чего ты решил, что лучше меня знаешь Россию?"

- А есть такое чудо американской корпоративной этики - презентация. Это не когда наливают шампанское и разносят канапе. Это когда собирается правление, а ему рассказывают о концепции и показывают слайды. Тут же задаются вопросы, и тут же принимается решение. Ты либо убедил, либо нет. И дальше нет никаких обычных телевизионных интриг, хождений по кабинетам, договоренностей сначала с Мишей, потом с Сашей, которые сначала скажут "давай до четверга", а потом, что они в Лос-Анджелесе и "перезвони в понедельник". Все заняло около сорока минут. И хотя в конце многие продолжали говорить, что это дикость, большинство решило, что "это любопытно, и давайте попробуем".

- Ну и как, по-вашему, этот продвинутый американский менеджмент вынес испытание "Норд-Остом"?

- Тоже по-американски. После всех мук, после всей этой византийщины, когда юридически никаких замечаний не высказано, но при этом всем известно, что НТВ в опале, была создана внутренняя комиссия, которая восстановила всю последовательность событий. Результаты расследования были представлены "в соответствующие министерства и ведомства". Я был председателем этой комиссии как человек, к новостному эфиру прямого отношения не имевший, но понимающий, как новости делаются. И только из-за этой комиссии мне стало ясно, почему не было никаких официальных претензий: просто невозможно было хоть что-нибудь официально оформить. Все эти беспочвенные обвинения, что мы, выйдя в эфир, сообщили о секретных перемещениях спецназа до начала штурма и этим могли предупредить террористов... Но ведь в эфир мы вышли, когда корреспондент, стоявший даже не у здания, а за оцеплением, услышал взрывы, о которых сразу же передал и "Интерфакс". Взрывы в здании. Очевидно, это был известный взрыв задней стенки. То есть штурм перешел в открытую фазу. Если у террористов взрывается стенка, то они и без телевидения понимают, что их штурмуют.

- А мне казалось, что упреки по поводу "Норд-Оста" произносились прямо в ваш адрес...

- Ну тут было недовольство тоном, взглядом, методами показа. Были все эти причитания "народ это не поймет", песни про Русь в кокошниках, которой нужно все рассказывать медленно, спокойно, аккуратно, с глубоким почтением к власти, к традициям, к православию, к самодержавию, к народности. Но на упреки типа: "Старик, ты не учитываешь особенности ментальности" - я обычно отвечаю: "Старик, а с чего ты решил, что лучше меня знаешь Россию?" Это сугубо профессиональный спор, который ни во что официальное оформлен быть не может. Кроме обкомовских решений "о недопустимом тоне..." или "о беспрецедентном...", в общем, "О состоянии критики и самокритики в тамбовской областной партийной организации".

Передачи Парфенова - продукт эпохи постмодерна. Его речь - тоже. Он перебирает цитаты, как бусины в четках, делая чужие слова своими, а свои как бы закавыченными. Названия несуществующих постановлений обкома у него демонстрируют и гнев, и иронию, и... Но вместо длинного перечисления позволю себе небольшое лирическое отступление.

Я появляюсь на экране и говорю: "Фуфеля не будет, я вам оправдаю полтора часа, проведенных у телевизора, я не буду вам гнать лабуду, я подберу так, чтобы все было важно, интересно, занятно, впервые, эксклюзивно"

В 1994 году к нам приезжала английская королева, а я работала переводчицей ее личного оператора. То есть была практически допущена к телу. И не только к королевскому (с этим вообще проблема - по правилам этикета лицам неголубой крови прикасаться к августейшей особе строго воспрещается). Но и к многочисленным телам сливок мирового журналистского общества, навестивших нас по случаю высокого визита. Россия тогда еще была, как говорили зарубежные коллеги, "very much in", то бишь в большой моде, британская королевская семья только что выплеснула на свет божий очередную порцию еще не приевшихся тогда скандалов - так что у меня были все возможности познакомиться прямо-таки с цветом мировой журналистики. Хотя я тогда замечала только цвет мировой тележурналистики. Ведь телевизионщики были куда шумнее, наряднее, говорливее своих пишущих собратьев.

Общаться с этими посланцами зарубежных голубых экранов было очень интересно. И поучительно. Потому что, наблюдая их, я очень быстро пришла к одном небезынтересному выводу - всех этих людей можно было запросто разделить на две практически равновеликие группы. Чтобы объяснить какие, лет десять назад нужно было бы потратить много слов и все равно не достичь полной ясности. Пришлось бы бормотать что-нибудь вроде: "Знаете, одни такие консервативно одетые, мрачноватые, дарящие словом, как рублем, а другие такие рекламно улыбающиеся, изящно жестикулирующие, в ярких галстуках..." Теперь все просто - явление получило имя. Все эти журналисты были либо Киселевыми, либо Парфеновыми. И все ясно. А раскладывать эти брэнды на составляющие работа такая же неблагодарная, как производить химический анализ кока-колы или, нет, извините, "Вдовы Клико".

Евгений Киселев вскоре после того визита вошел в двадцатку самых влиятельных российских политиков (заметьте, не журналистов, а политиков), как-то особенно веско проголосовал сердцем и одним из первых телеведущих появился в качестве дизайна в заставке собственной передачи. На этой заставке он аналитическим взглядом рассматривал кремлевские башни.

Сегодня звезда Киселева подзакатилась, и не только в связи со всем известными событиями. Похоже, теряет актуальность сам "киселевский" подход - торжественный и трудный, с изрядной долей фирменного пессимизма. И уж во всяком случае стало очевидно, что даже на "умном" телевидении возможен не только такой подход.

Новое время требует новых песен. Не обязательно безбашенных девчушек из "Тату", но хотя бы Земфиры (о всех них, кстати, пойдет речь ниже). И если свою передачу "Намедни" нового созыва Леонид Парфенов окрестил "информационно-аналитической программой эпохи путинского застоя", то его самого вполне можно назвать телезвездой этой самой эпохи. И хоть популярные передачи Парфенов делает уже много лет, можно сказать, что именно сейчас он попал (или опять попал, вспомним пресловутые "Старые песни о главном") в стиль, востребованный временем. Временем, когда многие, во всяком случае в Москве, на которую традиционно рассчитывает НТВ, да и не только в ней, твердо верят в то, что мы живем в нормальной стране. И что очередное выступление Путина или замерзший в неотапливаемой квартире старик - всего лишь эпизоды (один, возможно, судьбоносный, другой, без сомнения, печальный) в ряду других эпизодов. Среди которых, к примеру, удивительный успех книги о двухвековом сосуществовании русских и евреев, прорыв отечественных нимфеток в мировые хит-парады и выход в прокат фильма-сказки, где один из второстепенных героев - так, мелкая нечисть - ну просто точь-в-точь наш президент. И правильно. Ведь в нормальной стране "интересное" важнее "важного".

Телевидение у нас одновременно и желтое и серьезное, и умное и глупое, и пошлое и морализирующие. Оно у нас - все: и храм, и стадион, и театр, и курилка, и кухня, и панель, и черт его знает что, и концертный зал

- Для меня главное - говорить не о важном, а об интересном, - не без нажима заявляет Парфенов. - В значительной степени "интересное" подразумевает "важное", но может подразумевать и "занятное". Ну, наверное, важно, что русский мазут разлился у берегов Испании. Но для меня не это главный мотивирующий факт. Интересно, как они эту нефть собирают. Интересно, что футболист Мостовой в этом городке Виго себе виллу купил - только потратился, а теперь там цены упали. Или, в конце концов, просто птицы, выбирающиеся из нефти. Это тоже интересно. И зрелищно. А "важно" - это партийная пропаганда, это мне в обкоме партии говорили: "Скучно или не скучно - для пропаганды не критерий". А для меня критерий, потому что выключат и не будут смотреть. Вот скажет человек: "Ой, как-то мне чего-то..." Он не будет объяснять "чего", он просто выключит.

В "интересном" телевидении Парфенова вроде бы нет места нравственному пафосу - ни романтической истерике времен перестройки, ни мрачной многозначительной констатации киселевского толка. А в начале нашего разговора, после фраз типа "Мы ведь для рейтинга здесь работаем, а не самовыражением занимаемся", я подумала, что Парфенов - просто циник, вроде тех жадных до чужих страданий телевизионщиков, которых любят выставлять в голливудских фильмах. Что его принцип - "у каждого погоста не наплачешься, на каждый чих не наздравствуешься". Оказалось, все не так. Или не совсем так.

- Вот вы мне говорите: "Почему вы не можете назвать ужасное ужасным?" Да я просто отказываю себе в этом слове. У меня есть американский товарищ и коллега Алан Куперман - раньше работал в "Ю. С. Ньюсе", а сейчас - в "Вошпосте". Он кончал Гарвард, так у них в учебнике был такая пышная фраза: "Журналист - не Фемида, а грузчик у ее весов". Мы грузим на весы слова, свои и чужие, картинку, звук. Это я признаю сущностным, заслуживающим внимания - это моя главная работа. Я появляюсь на экране и говорю: "Фуфеля не будет, я вам оправдаю полтора часа, проведенных у телевизора, я не буду вам гнать лабуду, я буду экономить ваше время, я подберу так, чтобы все было важно, интересно, занятно, впервые, эксклюзивно, любопытно, 'есть про что подумать', 'есть кому чего рассказать', 'есть чем развлечься'". Потому что это, ко всему прочему, еще и вечер воскресенья. И на втором и первом канале в это время идет что-нибудь вроде "Красотки" или "Крепкого орешка-3", и я должен соответствовать. Ведь напротив выставляют как минимум Дэвида Духовны.

И Парфенов соответствует. Причем его методы адекватны приемам конкурентов, то есть вполне голливудские - в качестве наглядного пособия в студию для вас вкатят огромный "мерседес": мол, на таком же ехал Туркменбаши, когда на него пытались покуситься, а в преддверии года Козы ведущий программы почесывает между рогов у настоящего парнокопытного. Если верить Парфенову, то именно такие аттракционы публике сейчас и нужны. Вернее, что-то в этом роде нужно самому Парфенову, а он своего зрителя по себе мерит.

Наши лучшие телевизионные программы совсем как черкизовские и микояновские колбасы: с одной стороны, очень качественные, абсолютно на уровне мировых стандартов, а в то же время - продукт сугубо нашенский

- Еще раз повторяю, мы здесь не занимаемся самовыражением или, по крайней мере, не только им. Но при этом ориентируешься все равно в значительной степени на себя. Я просто в какой-то момент понимаю, что вот, что-то изменилось. А поскольку я довольно давно в этом деле, то я понимаю, что мне вслед за этими переменами нужно делать. Вот такое-то у меня новое ощущение - значит, экранное ощущение должно быть эдаким.

- Ваши решения насчет "такого" или "эдакого" могут здорово влиять на людей по другую сторону экрана. Ведь телевидение, по общему мнению, - лучший инструмент для манипулирования...

- Какой-то Россией телевидение может манипулировать, а какой-то - нет. Какой-то Россией можно даже больше манипулировать, чем прежде, какой-то все меньше и меньше, а какой-то - уже нельзя совсем. Например, интернет-Россия, на мой взгляд, практически уже неподвластна телевизионному манипулированию. Вернее, манипуляторов там так много, что телевидение далеко не на первом месте.

- Но все-таки, как, по-вашему: зависит от телевидения, о чем люди будут думать сегодня вечером, или нет?

- С какой-то точки зрения - да. Ведь вот возьмите "Комсомольскую правду" - там на первой странице будет: "От кого беременна Наташа Королева?". А возьмите "Ведомости" - там не будет не только этого, там вообще не будет ничего совпадающего с "Комсомолкой". Ну и ради бога. У каждого своя повестка дня. А вот телевидение у нас одновременно и желтое и серьезное, и умное и глупое, и пошлое и морализирующее. Оно у нас - все: и храм, и стадион, и театр, и курилка, и кухня, и панель, и черт его знает что, и концертный зал.

- Ну и сильно эти "храм" и "курилка" изменились за последние годы?

- Главные перемены, произошедшие с информационно-документальным телевидением, связаны с появлением НТВ. Ведь первое НТВ - это была попытка построить такое частное телевидение, для которого важнее всего зрительский интерес. Ведь зрительский интерес - это все. Это решение коммерческих задач, следование либеральной миссии и вообще - способность или неспособность работать. Удовлетворять зрительский интерес - значит, производить продукт, достойный потребителя.

Самая существенная проблема ТВ на сегодняшний день в том, что рынок не является полностью частным и ему приходится исполнять всякие некоммерческие задачи. А если, к примеру, посмотреть, как за это время изменилась эстрада - самый близкий к телевидению жанр, уже полностью, так сказать, приватизированный, - то он менялся куда стремительнее. Это видно на примерах "Мумий Тролля", "Тату" и Земфиры. Телевидение отстает именно потому, что оно не вполне частное и, в общем, в очень высокой степени монополизировано. Но при этом телевидение у нас гораздо лучше, чем очень многие отрасли народного хозяйства. Оно на сто процентов лучше нашего автомобилестроения. Такие разные вещи, как "Последний герой", или "За стеклом", или "Принцип домино", или "Бригада", свидетельствуют, что телевидение за последние годы стремилось быть модным, актуальным, дорогим во всех смыслах. Что оно стремилось быть зрительским телевидением. Назовите мне другой такой сегмент отечественного рынка потребления. Сравнить можно только с колбасами, молочными продуктами или шоколадом. Наши лучшие программы совсем как "Черкизовские" и "Микояновские" колбасы или, там, конфеты "Коркунов": с одной стороны, очень качественные, абсолютно на уровне мировых стандартов, а в то же самое время - продукт сугубо нашенский. Они делают то, что сегодня нужно потребителю, они честно несут свою миссию. Кстати говоря, очень укрепляя этим русский либерализм, поскольку возможность выбора из сорока сортов колбасы и сорока сортов пива - это важнейшее проявление либерализма.

Неновый постулат "утром деньги, а вечером стулья": сначала много пива, потом много демократии - в устах Парфенова звучит не так банально, потому что он сам это пиво варит, то бишь производит "аудиовизуальный продукт". Так он сам называет программу "Намедни". А как "производителя продукта" перемены на ТВ волнуют его в куда более практическом смысле.

- Темп на телевидении стал куда выше. Вопросы в телеинтервью давно вырезают, чтобы не тянуть, кадр держат крупнее, чем прежде. Оценки исключены, прямые - уж во всяком случае. Ирония фактически остается уже единственной краской, которая допустима. Поэтому я стараюсь больше играть на противоречиях. В какой-то эстетической книжке я вычитал, что, мол, во всяком сколь-либо существенном противоречии есть - пусть неразвитый - элемент комичного. А вот Отар Иоселиани считает, что вообще "все в жизни смешно". Я ему в интервью как-то задал такой беспомощный вопрос: "У вас в фильмах печальное соседствует со смешным оттого, что они и в жизни соседствуют?" А он сказал: "Почему соседствуют? В жизни вообще все смешно. И чем дольше люди думают, что в жизни есть что-то серьезное, тем смешнее они выглядят".

Сентиментальные ноты Иоселиани, его юмор, припорошенный грустью, Парфенову не свойственны. Ведь от грусти до серьезности один шаг, а Парфенов, может быть, чуть-чуть слишком боится показаться смешным. Но его иронию и даже его почти агрессивное нежелание "теоретизировать и анализировать" нельзя не назвать здоровыми. Пока он сталкивает в эфире Солженицына с Гарри Поттером, а Путина с Масяней, мы можем не волноваться. У нас все нормально.