С музой на ринге

Александр Гаррос
24 ноября 2003, 00:00

Ежели мемуары называются "Никому не прощу" - этого уже достаточно для привлечения внимания; это как хороший левый прямой в корпус. Далее следует мощная серия ударов: "Я знавала многих великих людей и даже гениев: Джойса, Сен-Жона Перса, Эйнштейна, Генри Миллера, Пикассо, Шагала, Маяковского, Райнера Марию Рильке, Кокто, Дали, Юнга...".

Неполного перечня уже хватает для нокдауна. А это только фигуры первого ряда; второй теснится в очереди, третий толпится в массовке. Клэр Голль, франко-германская жена, далее вдова дадаиста Ивана Голля, прожившая долгую (1891-1977) жизнь, крутившая романы с половиной художественных ньюсмейкеров своего времени, и впрямь никому ничего не прощает. "Тем не менее Джойс оставался ей верен и ни разу не изменил своей замарашке Норе. Буржуа не может иметь историй на стороне, разве что в выдуманном мире, где плотская любовь и греховность играют важную роль. У меня не было никаких оснований полагать, что он задавался подобными вопросами в реальной жизни. Сколько я ни старалась, так и не смогла представить его обнаженным или занимающимся любовью... Бедняга Джеймс, он так ничего и не понял в женщинах, - вздыхала иногда Нора".

Это - про великого автора "Улисса", влюбленного в свою жену страшно, сочинявшего ей пропитанные концентрированной эротикой письма...

Гении малы и мерзки, как мы... И все-таки нет - иначе.

Мемуары Клэр в итоге - не пасквиль, не сведение посмертных счетов, не спекуляция на прахе титанов, не постельные дневники. Пускай и кажутся то первым (когда, например, великий Рильке довольно уничижительно аттестуется как любовник), то последним (когда престарелая medame Голль подробно информирует нас, как только в старости и с молодым любовником познала полноценный оргазм).

Все интереснее: Клэр Голль - реальная femme fatale уникально щедрого на таланты времени, закаленная муза с повадками обученной боксу восьмирукой богини Кали. Беспощадно и хлестко, истерично и мстительно проходится она по всем своим ярчайшим визави; ан почему-то не остается по прочтении этих трех с полтиной сотен страниц никакого привкуса "слива" литературного компромата. Только щемящее ощущение острой и странно плодотворной грусти. Только мысль о том, что пускай не у нас - у "них" была великая эпоха. У этих маленьких и мерзких, великих и могучих гениев, которые придумали прекрасный и страшный прошлый век.