Упоительность закона

Максим Соколов
14 августа 2006, 00:00

Внедрение в обиход понятия «взяткоемкость закона» оказалось делом весьма полезным. Появился более или менее формальный критерий, позволяющий оценивать дырявость закона и помогающий понять, как законы писать не следует. Но надо учитывать, что собирание даров это лишь одна из сторон деятельности чиновника, причем принадлежащая скорее к сфере ratio: «ты мне, я тебе, двое серьезных мужчин договорились о взаимной пользе».

Конечно, какое-то дикое вдохновение порой в распиле и мздоимстве присутствует, но не оно является определяющим началом. Среднестатистический служебный вор не питает экстатических чувств и скорее склонен подчеркивать свою умудренность и глубокое знание жизни, т. е. исполненность светлым аполлоническим началом. Однако странно ограничивать цель стремлений. Наряду с аполлоническим взяточничеством чиновник никак не чужд и темной дионисийской стихии, в которой отсутствует прямая корыстная составляющая, но есть страсть не менее, а даже более сильная — похоть власти, упоение ею. Поэтому наряду с взяткоемкостью стоило бы ввести понятие упоительности закона — в какой степени та ли иная новелла разжигает похоть власти.

Сложность оценки связана с тем, что эту похоть особо и разжигать не надо — у агентов нашего государства она всегда пылает. В «Правде» от 27 мая 1935 г. И. Ильф и Е. Петров представляли модельную картину вечно жаркой похоти, указывая, что такую, например, норму — «Запрещается во избежание штрафа провозить в вагонах трамвая живых поросят» — необходимо дополнить множеством пунктов, включая такие, как «г) нельзя приравнивать их (поросятовладельцев. — М. С.) к злостным хулиганам, бандитам и растратчикам; д) нельзя ни в коем случае применять это правило в отношении граждан, везущих с собой не поросят, а маленьких детей в возрасте до трех лет; е) нельзя распространять его на граждан, вовсе не имеющих поросят; ж) а также на школьников, поющих на улицах революционные песни». И «писать можно до бесконечности, потому что невозможно предусмотреть все, что может натворить осатаневший администратор».

Примерно о том же пишет и Солженицын, о «странной картине уголовных и бытовых преступлений... Ни воровство, ни убийства, ни самогоноварение, ни изнасилования не совершались в стране то там, то сям, где случатся, вследствие человеческой слабости, похоти и разгула страстей, — нет! В преступлениях по всей стране замечалось удивительное единодушие и единообразие. То вся страна кишела только насильниками, то — только убийцами, то — самогонщиками, чутко отзываясь на последний правительственный указ».

Проблема в том, что нормы, о введении которых пишут классики, в принципе имеют право на существование. В расширении списка караемых деяний и в устрожении кары может быть смысл. Однако практика такова, что любое устрожение немедля вызывает восторги упоения, восторги столь сильные, что законодатель обязан, исчисляя последствия новеллы, закладывать неизбежное упоение в цену вопроса. При этом упоение в форме крайне расширительного толкования возникает даже в том случае, когда правонарушение — самогоноварение, провоз поросят в трамвае — является легко квалифицируемым. Казалось бы, неоправданно расширить трудно — но см. выше правдинский фельетон. Если же законодатель изобретает новый состав, причем определяет этот новый состав весьма нечетким образом, упоительный эффект грозит перейти всякое вероятие. Если осатаневший администратор в состоянии усмотреть где угодно признаки такого достаточно специфического деяния, как, допустим, изнасилование, легко предположить, что если ему подадут сигнал карать за такое нечетко определенное дело, как экстремизм, то экстремисты начнут множиться потрясающим душу образом. Из чего напрашивается вывод, что без запредельной нужды карательное законодательство вообще трогать нельзя — работайте с тем, какое есть.

Насчет экстремизма это уже не просто предположения. О. Л. Митволь с А. Е. Хинштейном и С. С. Митрохиным объявили о намерении после 9 августа, когда вступают в действие поправки к Закону об экстремистской деятельности, подать иск о признании ЗАО «Киевская площаль», на стройплощадку какового ЗАО 11 июля их не пустила охрана, ущемив при этом кожу на большом пальце А. Е. Хинштейна, «экстремистской организацией с последующей ее ликвидацией». Когда депутаты и замминистра ничего не слышали о том, что закон не имеет обратного действия, это уже очень хорошо. Но еще лучше то, что до оскомины знакомая коллизия, когда одни люди с безукоризненной репутацией наезжают на других, со столь же безукоризненной репутацией, теперь может приобретать грозный политический смысл — не договорившаяся с Митволем экстремистская организация ЗАО «Киевская площадь».

В провинции, как водится, еще живее, чем в Москве. Волгоградская прокуратура направила в суд представление «об установлении наличия признаков экстремизма» в книгах писателя Ю. Д. Петухова, которому свойственно «нетерпимое отношение... к президенту, правительству, представителям разных политических партий». При наведении справок легко установить, что писателю Ю. Д. Петухову наряду с нетерпимым отношением к президенту присущи и многие иные выдающиеся качества. Писатель, согласно его curriculum vitae, издавал газету «Голос Вселенной», закладывая тем самым «новые гиперкритические и мистериальные направления», а также написал грандиозную провиденциальную эпопею «Звездная месть», состоящую из романов «Ангел возмездия», «Бунт вурдалаков», «Погружение во мрак», «Вторжение из ада» и «Меч вседержителя». Сейчас выходит книга Ю. Д. Петухова «История Русов. 40–5 тыс. лет до н. э.» — с официальной исторической наукой автор порвал еще в 80-е гг. Когда человека, произведшего переворот во всех науках и проникшего в глубины космического разума, обвиняют в экстремизме и нетерпимости — это такой восторг упоения, на фоне которого и Хинштейн с Митволем смотрятся мелко.

Когда Дума спешно принимала экстремистские поправки, критики опасались, что новеллы будут использованы для отстрела политических конкурентов — это не очень красиво, но хотя бы не лишено признаков ratio. Судя по делу нетерпимого Петухова, критики оказались чрезмерными оптимистами и сильно недооценили дионисийский потенциал поправок.